Уже летом 1994 сквозь всю Сибирь звучало, стонало: «Как нам выжить? Зачем мы ещё живы?» (встреча в Улан-Удэ). — «Обрушились беды, от которых Россия может и не оправиться» (томская встреча). — «Сколько раз нас уже обманули?» «Ради чего всё это делается?» (Искитим, душевный мрак.) — «Не хочется говорить — кончаемся и умираем» (Тюмень, рабочий). — «Не хочу, чтобы мой сын был рабом в этой стране, пусть уедет!» (Чита, на вокзале). — И год спустя, в Пензенской области (Кузнецк): «Пройдёт ещё небольшое время — и уже ничего нельзя будет спасти».
Весь 1994 звучало во стольких местах и во столько голосов: «Идёт грабёж простого народа». «Я этой власти не верю ни в чём». «Теперь человек наш не верит ни в начальство, ни в депутатов, ни в Президента». «В высокой власти у нас — воры в законе». — А в 1995 осенью поехал в приволжскую сторону — и этот гнев звучал намного накальней. Каждый раз, когда на встречах кто-либо из выступавших хвалил «прошлое» (коммунистическое) время сравнительно с нынешним, — ему аплодировало, на взгляд, две трети зала. Когда я пытался возразить, что присутствующие, даже по возрасту, не знают из прошлого скольких ужасов, — из зала раздавались голоса ропота. Это происходило за три месяца до думских выборов, и я уже тогда убедился: коммунисты получат большинство…
Да и куда ни глянь. «Душа чернеет от того, что творится» (и с людьми, и с природой).
Пьют гнилую речную воду (Тара). «Жёлтые дети» (болезнь новорожденных, Алтай). — Растёт число дефективных детей, глухота младенцев, больны щитовидкой (Воронеж, достиг и сюда радиоактивный язык Чернобыля). Школы ремонтируют сами родители, из бюджета ни копейки. Туалет, переделанный в классную комнату. При трёхсменном обучении даже между сменами перерывы по 5 минут — обернись, поменяйся. Начинающая учительница получает, по пересчёту, 12 долларов в месяц (сколько американский рабочий невысокой квалификации в один час). Но и опытная, с большим стажем и 30 часами нагрузки в неделю: «Если заболею, лечиться не на что» (Новая Корчева). «Стыдно перед учениками, нечего надеть» (Новосильский район). В школьных библиотеках учебники — рассыпаются в руках, бибколлекторы уже не шлют ничего. «Стонем без книг». (И всё ж 11-классники районной школы решаются ехать поступать, где конкурс 5: 1…) — На группу призывников, везомых в военкомат (БАМ, у Падунских Порогов), больно смотреть: хилые, нездоровые подростки с обречённо тоскливыми глазами, выражением безысходности. У других (Ставрополье): не сумели словчить, вот и влипли в армию, даже и ПТУ не кончили. — Теперь «поклонение зелёной бумажке» (Ростов). — Теперь «нравственно то, что выгодно» (Рязань). — «У нас теперь царит идеология захвата и зависти» (Кинель). — «Дети смотрят: кто ворует — прекрасно живёт, а мой батька неумеха, хочет по-честному». — «Девочки с 12 лет идут в любовь».
И выхлёстывало в раздражение: «Государство занялось грабежом!» — «Ни одного чиновника нельзя привлечь к суду». «Оказались демократы — самые большие взяточники». «Откуда сразу стали миллионерами, с ничего?» (Ярославль.) — Старый пенсионер (Тверь): «Сколько себя помню, мы всегда что-нибудь строим, вот сейчас — "правовое государство"; а найти управу ни на кого нельзя». — «Действительно мы стали свободны? какая свобода, если бросай работу и иди в вынужденный отпуск?» (Новосибирск). — «А как голоса считают? конституцию протащили обманом!» (Омск). — «Курс, диктуемый из Москвы, — на разъединение людей» (Кимры). — «Москва не похожа на город русского государства» (старушка в Угличе). — «Как можно за два года развалить то, что строилось веками?» (Кострома). «Власть совершает безмерные глупости». Но — хор голосов, всё настойчивей и в самых разных местах по долгому пути: «Это — не может быть по недомыслию!» — «Это — специально задумано!» — «Несомненно проводится сознательная политика уничтожения России!» — «До каких пор недостойные люди будут править страной?» (Пенза, сильные аплодисменты зала). — Абитуриент в Новосибирске: «Телевидение — мерзость!» — Самара: «У нас на заводе ребята призывают вооружаться, как в Семнадцатом году». — Пермь: «Если не кончится твёрдой рукой — будет крах».
Но и немало голосов саморассудительных: «Виноваты мы сами: мы все — иждивенцы, а импульс к действию должен быть у каждого». — «А что? говорить умеем, а делать ничего не умеем». (И правда: о самоуправлении, как его устроить, — почти никогда не заговаривали, это — не в мыслях, я сам на то наводил.) — «Мы всё ждём, кто б нас объединил». И — ищут, и правда же: «Как нам сплотиться?»
Ах, вот этого-то, вот этого-то — нам, русским, и не хватает!
И сколько — размышляющих, без раздражения, но в поиске настойчивом: «Да неужели же не было третьего пути?» — «А какой выход из бездарной политики теперь?» — «Будет ли выход из разворовки и падения?» — «Ведь духовно гибнет молодое поколение!» — «Разрушенный завод можно восстановить, но человека, узнавшего вкус дармового рубля, не восстановить никогда».
«Предстоит пережить трудные времена» — это повсюду народ прекрасно сознаёт, несмотря на бодренькие заверения правительства. И что высказывает народ — несравненно трезвей, чем то, что лепечут перед телевизором министры и думцы. И ещё, характерно: чем глубже поехать, не в областной город, не даже в районный, а — в далёкий заволжский совхоз, или в пензенское многоверное село Поим, или на Ангаре в село Эйдучанку, переселенное из затопленной долины, — политический накал обсуждений устраняется, речи звучат не страстно, не обиженно, но — размыслительно. В Сибири особенно много цельных, здоровых, неразрушенных характеров. (Пересеча Сибирь, я с облегчением убедился, что вся пропаганда сибирского сепаратизма, отделения от России, несколько лет еженедельно внедрявшаяся американской радиостанцией «Свобода», — протекла мимо, без разрушительного вреда.) — «Дайте народу возможность выразить себя!» «Да если б нас кто слушал…» Но и такой вопрос зададут вдруг (Тверской университет): «А как сегодня — жить не по лжи??» И ещё прямей: «Как Россию спасти?» (Улан-Удэ). Пойди ответь…
Вот так и теплятся огоньки. И — повсюду, повсюду. «Нет, Россия не погибла! Но как облегчить путь к возрождению?» (Ставрополь). Во владивостокской привилегированной платной гимназии встаёт гимназист: «А надо позаботиться о детях малообеспеченных? Где учиться — им?» — В Красноярске знакомлюсь с биологом (четверо детей, мать в инсульте); забота его: номенклатурная среда выталкивает из себя всех честных и талантливых; он разрабатывает: как же устроить систему выдвижения талантливых людей. (Да разве наша власть нуждается в талантливых людях…) — Вот такие одиночки (шлют письма) и группки, отягощённые бытом, пригнутые нищетой, — трудятся, чтоб огоньки не погасли. В Ставрополе-волжском — «школа культуры» для детей, начиная с пятиклассников. (А в саратовском Заволжьи учителя: «Как учить подростков доброму-вечному, когда телевидение и всё вокруг против того?») В Новой Корчеве (Тверская) держится внеклассный «центр культуры» для четырёхсот детей, в Калязине — «школа искусств» (их там за 60 человек). В Кимрах — «дом ремёсел и фольклора», за 5 лет обучили художественным ремёслам до двухсот детей. «Народ истосковался по общему делу. Надо спасать душу народа!» (В.И. Белякова). В Кашине, из последних сил, проводят «фестиваль возрождения России» — для молодёжи. Кашинская библиотека (ей уже 100 лет, и не такая она была) — излучает людям знания и культуру, сколько может, — ведь классиков теперь не купить. «Будем стоять до последнего!» — директор Г.Б. Волкова. (А сам-то Кашин какая прелесть! — и заброшен. Местный гравер: «жемчужина, превращённая в помойку».) Наши «малые города» — сколько в каждом прошлого! но и почвы для будущего.
И по всей, по всей России — откуда силы одних только библиотекарей, чтоб и впроголодь держаться в развале?.. Нет, ещё жив народ, не добит.
Но тут ещё один — оттенок? Нет, неумолкающий тон. Ещё от Владивостока: «Русские не дорожат собственной культурой. А не спасём культуру — не спасём нацию». — На собрании хабаровской интеллигенции: «Да сохранится ли духовное сознание русского народа?» — В Благовещенске пожилая православная: «Должно ли быть наше государство православным?» — В Ростове: «Без Бога не нужна и Россия, без России не нужна и свобода». — «Если не принесём покаяния — грош цена всей России». — И дальше почти при каждой общественной встрече звучал этот голос, всегда оттеснённый, но и никогда не задушенный до конца. «Нет, православие сегодня — недостаточная опора для государства. Не крепкая». — В Самаре рабочий-грузчик: «Русских кругом притесняют. А чуть русские за себя застаивают — сразу: "фашизм!"». — В Саратовском университете: «Да неужели же русский народ безнадёжен?!» — Молодой человек в Угличе, опережая всё собрание: «Скажите: что значит быть русским сегодня?»
Вот, друзья мои, в этой работе я и пытаюсь ответить на что могу. И как смогу.
