Адмирал д'Орвилье не щадил себя, он приехал утром и уехал после рассвета. Исполняя приказ, его флаг-офицеры танцевали до упада и старались превзойти самих себя в любезности. Противная сторона выказывала такое же ожесточенное усердие: это было настоящее состязание в сердечности и вежливости. Приказание выполнялось явно утрированно. Более или менее, все эти люди знали, что они были близки к войне. И ужасный призрак этой войны, едва рассеявшийся, еще витал над праздником, кружа головы и опьяняя еще более, особенно женщин. Прекрасные англичанки, которых галантно прижимали к себе французские офицеры, не могли забыть, что эти кавалеры, очарованные их грацией, быть может, задумали и подготовили чудовищное избиение их женихов или их возлюбленных. И запах этой крови, которая должна была пролиться реками, щекотал их чувственные ноздри.
Климат тропиков расслабляет самцов. Но самки, напротив, воспринимают его, как удар кнута, возбуждающий их страсть к всевозможным наслаждениям. Нет ни одной светской дамы в Сайгоне, которая согласилась бы уйти из театра до пятого акта, не поужинать, лечь спать до рассвета. Нет ни одной женщины, которая не потребовала бы, в придачу к ночным ласкам, еще лакомства в виде сиесты вдвоем. На балах закрывают окна ставнями, чтобы свет солнца не служил помехой, и баккара никогда не кончается раньше, чем пробьет полдень. На борту же «Короля Эдуарда» удовольствие, вдобавок, принимало видимость патриотического долга. Начиная со второй кадрили все цветы были разобраны, все руки освобождены от перчаток, все талии испытали объятия. Ко времени ужина флирт принял характер свиданий в отдельных кабинетах. Корабль – удобное место, там множество потаенных уголков, хорошо укрытых от ламп и прожекторов. Полудевы могут смело обрывать там лепестки своей полудобродетели, а женщины – рискнуть и на большее. Безопасно иметь партнером моряка, – прохожего, уходящего без возврата назад, чей мимолетный поцелуй навсегда останется в тайне!
Англичане пригласили весь свой космополитический город. Там были женщины всех стран – западные, только что прибывшие из щепетильной Европы, но уже достаточно просветившиеся за четыре недели переезда на пакетботе, – колониальные, все высоконравственные дамы по Брантому: из Гонконга, где воздух заражен лихорадкой, из Шанхая, где все дома имеют по двое дверей, из Нагасаки, где пример японок оказывается заразительным, из Сингапура, где цветы благоухают чересчур сильно. И, наконец, из Ганои и Сайгона, которые люди знающие называют Содомом и Гоморрой.
Были там и другие, прибывшие из более отдаленных мест: иммигрантки, принесшие с собой на наивно-развращенный Дальний Восток все виды разврата утонченного, – американки, склонные к вызывающему флирту, нимфоманки-креолки с Кубы, австралийки, которые декольтируются ниже, чем это позволительно даже в Нью-Йорке. Легион путешественниц всех рас, которых контраст между столькими странами сделал скептическими и распущенными, и которые странствуют беспрерывно по свету, чтобы не покоряться моральным предрассудкам никакой определенной страны.
Одна из этих женщин занялась Фьерсом. Случайно оказавшись соседями за столом, они начали с того, что взаимно осведомились об имени и происхождении друг друга, с мимолетным любопытством кочевников, у которых нет времени для того, чтобы проявлять излишнюю осторожность и разборчивость в объятиях. Ее звали Мод Айвори, она была американка из Нового Орлеана, сирота, совершенно свободная. Мужа у нее не было. Она путешествовала уже три года в обществе подруги-ровесницы Алисы Рут, у которой жених в Бомбее и которая вероятно выйдет замуж по приезде в Индию. После этого мисс Айвори останется одна и будет продолжать свою веселую жизнь туристки, ищущей удовольствий и свежего воздуха.
– Мы приехали из Австралии и Новой Зеландии, – рассказывала она. – И когда Алиса выйдет замуж, я поеду в Египет…
Фьерс с любопытством спросил ее:
– Значит, всегда в пути? Без отдыха? А домашний очаг?
– Позже, позже!
Он вспомнил в глубине сердца один очаг, который так хорошо знал.
– А любовь?
– Любовь? – Она вызывающе посмотрела на него. – Когда мне будет угодно!
Он думал не о такой любви.
После обеда они прогуливались по спардеку, превращенному в сад. Она дышала глубоко, смелая и чувственная. Ее грудь вздымалась под корсажем, рука тяжело опиралась на руку Фьерса, которая ее поддерживала. Порой он смотрел на нее и не мог отрицать, что она хороша, со своим профилем нимфы, сладострастными и жесткими глазами и пышным золотым руном непокорных волос.
Бомбейская невеста присоединилась к ним в обществе английского моряка, державшего ее под руку. Все четверо прислонились к перилам на корме. Усеянный огнями рейд дышал теплом и ароматом. Пальмы и папоротники, загромождавшие мостик, превращали его в уединенный и тайный уголок. Рядом с ними пушка Норденфильда протягивала свой тонкий ствол, сталь которого блестела как серебро.
Англичанин, здоровый весельчак с багровым лицом, начал ухаживать за своей партнершей. Мисс Рут не оказывала слишком сурового сопротивления. После мгновенных поцелуев начались жесты. Под пальцами Фьерса рука мисс Айвори дрожала.
Он почувствовал трепет в своей крови. Желая побороть и прогнать его, он обратился к англичанину:
– Берегитесь, сударь, сердце мисс Алисы не свободно…
– Ба! – отозвалась мисс Айвори. – Бомбей далеко – far from here!
Да, это правда. Другие города, другие клятвы…
Между тем шокированная, быть может, слишком смелой лаской, мисс Рут оттолкнула внезапно своего кавалера и отозвала мисс Айвори для секретного разговора. Прислонившись к перилам, плечо к плечу, молодые девушки шушукались. Англичанин, сконфуженный перед Фьерсом, чтобы выйти из неловкого положения, машинально открыл тарель пушки.
– Хорошенькая вещица, – сказал Фьерс, желая нарушить молчание.
– Хорошенькая, – подтвердил англичанин.
Они не думали о том, о чем говорили. Их интересовало только, скоро ли американки кончат свои секреты. И они болтали рассеянно о привычных вещах.
– Двадцать четыре фунта?
– Да.
– Сколько таких орудий?
– Шестнадцать. Славная батарея против миноносцев…
Фьерс взялся за рычаг тарели. Блок повернулся, скользя по своему гнезду. Показался канал, круглый и черный, с параболическими нарезками. Пушка повиновалась привычной руке. Легкое движение освободило блок, отверстие дула снова закрылось. Сталь ударялась о сталь с сухим звуком. Фьерс нашел ударник и подавил на него, пружина щелкнула.
Кругом было обширное пространство, защищенное от ветра. С этого комфортабельного мостика было удобно в мрачную ночь битвы охотиться за миноносцами, подстерегать эти жалкие ореховые скорлупки, тщетно брошенные наперерез волнам, залитые водой, обреченные на гибель, побежденные заранее…
