Профессор взял алюминиевую кружку и попытался сделать глоток. Края кружки обжигали губы, напиток был мерзопакостным, но горячим. Выпив его, профессор усилием воли заставил себя думать о чем-нибудь приятном, далеком от пищи.
Он подумал о конференции экологов, которую пропустил. Он вспомнил своих оппонентов, ярых противников ландшафтных клумб, проектируемых его кафедрой, вспомнил коллегу Практовича, сторонника дикого озеленения дворов, вспомнил товарищеский ужин после конференции в милом университетском буфете. На ужин, скорей всего, подавали маленькие бутерброды со шпротами и сардинами, обложенными сверху нарядными пучками лука, сандвичи с финской ветчиной, сервелатом, голландский сыр со слезой…
Профессор схватился за табуретку и попытался двинуть ею по двери. Табуретка не сдвинулась с места. Он сел на нее и начал осматривать свои новые руки.
Руки были мощные. Одна ладонь закрыла бы обе лапки старого профессорского тела. Руки были грязные. Грязь, какой-то мазут въелись в кожу, под ногти. Ногти были толстые, на левой руке два ногтя росли неровно после какой-то травмы. Руки были сильно разрисованы. На пальцах имелись различные перстни, выбитые под кожу синей краской, в промежутке между большим и указательным пальцами на левой руке красовались решетка, проволока и надпись: "Не забуду мать родную", на правой в этом месте была искусно нарисованная фига.
От изучения эпистолярного наследия бандита Гоши профессора отвлек ржавый лязг. Дверь отворилась и в комнату весело вошел бодрый мужичок, одетый несмотря на летнее время в телогрейку без воротника, шапку и вязаный свитер.
— Привет, земляк, — радостно кивнул он Дормидону Исааковичу, будто давно был с ним знаком, — давно тут паришься? А я прямо со "Столыпина" — и в кандей. Конвой нажаловался, накатали, суки позорные, рапорт. Ты как, голяком квасишься? Не тужи, у меня заначка есть, сейчас чифирнем.
— Простите, — привстал профессор, — мы не представлены друг другу. Меня зовут Дормидон Исаакович, доктор экологических наук, профессор. Заведую кафедрой в Кенигсбергском университете, так сказать, наследник Канта…
Профессор чувствовал, что говорит не то, но не мог остановиться, его несло.
— Да-с, коллега, встреча наша, конечно, в месте несколько… Ну-с, вы сами понимаете, что ситуация весьма экстравагантная, впрочем… Вы присаживайтесь, не затрудняйте себя…
— Псих, что ли? — спокойно отреагировал пришелец. Или косишь по черному? Меня Вася зовут, Вася-Хмырь. Если на дальняках бывал — должен знать. А по вашим, курортным, еще не гулял. Здоровье, вишь, на лесных зонах врачи запретили. Вот и загнали сюда, в Прибалтику. Эта кича, я вижу, еще немецкая, старая. Давай, не суетись, пупырей у двери нет, а я тебе не наседка. Сейчас чифирку сварганим, приколемся. Ты че не хаваешь, сегодня день-то горячий, а завтра — летный. Ешь, остынет.
— Благодарю вас, — вежливо отказался профессор, — не вполне понимая неожиданного товарища по камере, — я не голоден.
— Ну, тогда я похаваю, не возражаешь? Последние два дня в "Столыпине" ничего, кроме тухлой селедки, не было. А птюху — пополам, не возражаешь?
Вася-Хмырь скинул телогрейку и бойко расправился с миской жидкости и половинкой того, похожего на глину, вещества. Профессор смотрел на едока с ужасом.
— Ништяк супчик-то, — хлопнул себя по животу Вася. — А хлеб хреновый, его подсушить надо. Ты свою птюху на окошко положи, он и подсохнет.
Только сейчас профессор обратил внимание, что то, что он принял за обычное углубление в стене, является окном. Это окно без стекол было закрыто решеткой изнутри, решеткой с более мелкой ячейкой снаружи, а сверху на нее был наварен стальной лист.
— А у нас на Северах в кандеях зонтов нет. У нас — воля…
Вася болтал, занимаясь, по мнению профессора, странным делом. Он надергал из телогрейки вату, извлек откуда-то несколько кусочков газеты, свернул из этой газеты шарики с ватой внутри и выложил эти шарики у отхожего ведра. На манер фокусника он извлек еще несколько пакетиков, в одном из которых оказались спички с кусочком коробки, в другом — заварка чая, в третьем — табак. Вася взял кружку и постучал ей в дверь.
— Воду давай, — сказал он вопросительному глазу надзирателя.
Получив воду, Вася извлек еще кусочек мыла, натер им кружку снаружи, свернул цигарку, затянулся, одновременно поджигая первый комочек бумаги с ватой, и, перехватив кружку грязным платком, зафиксировал ее над импровизированным костром.
— Курить хочешь, земляк?
— Благодарю вас, коллега. Не курю.
— Да кончай ты. Кури вот, не выкобенивайся.
Вася протянул аккуратно свернутую самокрутку, профессор из вежливости взял, вставил в рот и, совершенно неожиданно для себя, с наслаждением затянулся. В голове поплыло, как после бокала хорошего коктейля. Привыкшее к дешевому табаку тело Гоши наслаждалось после длительного никотинового голодания.
К удивлению профессора вода в кружке вскипела быстро. Вася высыпал туда заварку из пакетика и укрыл шапкой, настаиваться. Все это было для профессора равносильно чуду: и костер в углу камеры, и крепкий запах махорки и чая, и уверенные, размашистые действия Васи по кличке Хмырь.
29. Искажение желаний
Дураков меньше, чем думают: люди просто не понимают друг друга.
Л.Вовенарг
Не знаю, какой бес меня укусил, но я чего-то написал письмо министру и отправил его по электронной почте. Хотя нет, знать-то я знаю, я просто в метро увидел книжку кем-то забытую, и успел ее основательно полистать. Пассажиры удивленно смотрели, как солидный с виду мужчина хохочет, читая учебник по ОБЖ. Ну вот, пришел я домой, включил компьютер, вошел в сеть, проверил почту, вспомнил этот идиотский учебник и сходу как-то, на одном дыхании, накатал письмо и, как дурак, это письмо отправил. Кота-пришельца второй день дома не было, как в тот раз улетел от моих вопросов, так и не появлялся, соседка тоже что-то про меня забыла, хотя вопросов к ней у меня было масса, а телепатические возможности неожиданно исчезли, они, наверное, были активированы временно или могли действовать только в присутствии Ыдыки Бе. В общем, настроение было сумбурное; икру, правда, распродал успешно, всю спустил официанту "Золотого якоря" за треть цены, и выручил неплохую сумму. И все же смятение некое в мыслях наблюдалось, иначе я это письмо бы не отправил.
Впрочем, что мне терять. Приведу письмо в этих, чрезвычайно правдивых, записках. В сущности, эта рукопись — единственное, почти документально описание почти всего периода пребывания Ыдыки Бе на нашей планете. Именно я смог проследить необычную судьбу профессора Брикмана, в чем мне помогли контакты с некоторыми уголовниками, делившими с Дормидоном Исааковичем тюремный быт. Именно я смог объяснить некоторые необычные происшествия, о которых, захлебываясь, орали разные СМИ. Не уверен, что эта правда нужна нынешним правителям, (тем более — издателям), но впервые я пишу не ради гонорара.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
