Фон Гертер думал. Он уже знал, почему не сработала пусковая установка. Ошибка была найдена, и, мысленно увеличив масштаб чертежа, фон Гертер решал, какие изменения придется внести в конструкцию. Конечно, в полете ничего нельзя исправить. Экспериментальный образец снаряда потерян. А летчик…
— Как с горючим? — спросил он.
Гейли перевел взгляд на приборную доску. Расходомер ничем не выделялся среди других приборов, но сейчас Гейли мгновенно увидел и запомнил даже самые мельчайшие детали — извилистую царапину на полированном корпусе, пылинки на толстом стекле, желтоватый бугорок на кончике вздрагивающей стрелки.
— Хватит на полчаса, — ответил Гейли. Он заставил себя улыбнуться.
Фон Гертер смотрел куда-то в пространство. На чертеже, стоящем перед его глазами, возникли красные линии. Да, конструкцию пускового устройства “Скорпиона” следовало изменить, и Гертер ясно видел, какие именно изменения придется внести.
— Вы слышите, шеф? — крикнул Гейли, машинально пригибаясь к экрану. — Горючего осталось на полчаса.
Гертер молчал.
— Горючего осталось на полчаса!
Шрам над правой бровью дрогнул, Гертер недовольно прищурился. Он всегда прищуривался, если ему мешали думать. И Гейли вдруг понял: Гертер не думает о нем, мысли Гертера уже заняты чем-то другим. Это было так страшно, что Гейли забыл о взрыве. Ему хотелось крикнуть: “Нет! Нет!” — но прямо перед ним был экран, и он видел — Гертер думает о другом. Уже — о другом!
Фон Гертер действительно уже не думал о летчике. Эта задача не решалась, и он отбросил ее так, как отбросил бы любую математическую нелепицу — квадратуру круга или нераскрывающийся интеграл.
Всю жизнь Вернер фон Гертер строил ракеты. Его первенцы (он вспоминал о них снисходительно — молодость!) летали через Ла-Манш на Лондон. Он сам рассчитывал их траектории. Потом он оказался за океаном. Теперь ракеты должны были летать через океан. И он рассчитывал новые траектории. Гертер любил свои ракеты. О политике он почти не думал. О людях — тоже. Впрочем, к тем людям, которые помогали ему строить ракеты, он относился хорошо. Джон Гейли принадлежал к этим людям, и Гертер старался его спасти. Но задача оказалась неразрешимой. Поэтому он перестал думать о Гейли. Теперь он думал только о “Скорпионе”.
— Шеф, вы слышите?! — Гейли тряс микрофон. — Вы слышите?!
Взгляд Гертера на мгновение встретился со взглядом летчика. Спокойные голубые глаза Гертера прищурились. Потом экран погас.
Зеленоватое стекло, за которым еще секунду назад был фон Гертер, поблескивало ровным, матовым зеркалом. И Гейли, пригнувшийся к экрану, видел в этом зеркале только себя и кабину.
В зеленоватом стекле погасшего экрана он увидел кабину и себя. Кабина казалась сплюснутой, а сам он, Гейли, был крохотным пятнышком, тоже каким-то сжатым, стиснутым. Простой оптический эффект ошеломил летчика — настолько разителен был контраст между этим мелким, нелепым изображением и крупным, спокойным лицом Гертера, только что глядевшего с экрана. Гейли рывком выпрямился. Схватил держатель микрофона. Он кричал в микрофон какие-то слова, бессмысленные слова — лишь бы услышали там, на земле, лишь бы отозвались! Он не хотел, не мог согласиться с мыслью, что Гертер уже занят другим.
Летчику вдруг показалось, что его просто не слышат, что сирена заглушает его голос. Он поспешно достал нож и поддел острием провод, идущий к эбонитовой коробке сирены. Сирена, взвизгнув, замерла. Сразу же наступила звенящая тишина; привычный гул моторов не воспринимался как шум.
Хриплый голос бился о сетку микрофона. Гейли кричал, хотя можно было говорить негромко. Он кричал, ожидая, что вот сейчас — вот в этот миг! — услышит ответ. Но никто ему не отвечал.
“Атлант”, набрав высоту, вышел из облаков. Впереди заблестела узкая полоска. Там был зализ. Это приборы, раскрутив самолет над пустыней Хила, бросили его, как камень из пращи, вперед к океану.
Гейли не думал об этом. Он кричал в микрофон одни и те же слова. Он даже не замечал, что это была брань. Он ждал ответа. Но ему не отвечали, хотя рация — он видел — была в полкой исправности.
Ему не отвечали, а горючее кончалось. И Гейли, даже не глядя на расходомер, знал — через двадцать пять минут моторы проглотят последнюю каплю. Он знал, что баки почти пусты, что топливные насосы жадно — по галлону в секунду — высасывают горючее и, лихорадочно пульсируя, гонят, гонят к ненасытным турбинам…
Он замолчал на полуслове. То, что он увидел, в первый момент показалось ему спасением. На экране обзорного локатора, у самого края, возникли две светлые черточки. Они быстро передвигались к центру экрана, туда, где был “Атлант”. Гейли так ждал, так жаждал спасения, что эти две светлые черточки заставили его замолчать.
Но Джон Гейли был опытным пилотом, и, когда его сознание на мгновение освободилось от давящей силы ужаса, он сразу же — с беспощадной ясностью — увидел, в чем дело. В какой-то ничтожный отрезок времени он понял: “Атлант” вышел за пределы полигона, и там, на земле, приняли меры — навстречу обреченному самолету взлетели управляемые снаряды “Циклон”.
Это была всего лишь тысячная доля секунды, но тренированный мозг летчика-испытателя оценил обстановку. Гейли увидел все — и высоту “Атланта”, и его курс, и его скорость, и расстояние до снарядов…
— За что?! — крикнул он, отталкивая микрофон. На него вновь навалился ужас и стиснул сознание. Его расстреливали, хладнокровно расстреливали!
— За что?! — он схватил микрофон. — За что?!
Ответа не было. Там, на земле, слышали его, но не отвечали. Они боялись ответить и убивали его втихомолку. Рация работала. Они слышали его, но молчали, подло молчали!
Это слово, как плотина, повернуло бушующий поток мыслей. Его охватила ярость. Теперь он был уверен, что спасся бы, обязательно спасся бы, и только снаряды отрезали путь к спасению. Снаряды отбирали у него целую вечность — двадцать минут.
Земля молчит, предательски молчит, но рация работает, и он будет кричать — всем, всем, всем! Они не имеют права его убивать.
Он вцепился в регулятор настройки. Рация повиновалась ему, он мог действовать, и это сразу отсекло ужас. Гейли быстро выключил УКВ, он будет говорить на коротких волнах — пусть его слышат пассажирские самолеты, океанские суда, радиолюбители, пусть его слышат все!
Ровно гудела рация — единственный прибор на самолете, готовый покорно служить человеку. Но Джон Гейли не знал, что говорить. Он искал слова — и не находил. Он не мог обвинять тех, кто сейчас наводил на него “Циклоны”: эти люди выполняли приказ и защищали себя от обезумевшего самолета. Он не мог обвинять Гертера, потому что Гертер сделал все возможное для его спасения. Он не мог обвинять тех, кто построил автоматы: в испытательном полете можно ожидать любых случайностей.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
