— Так я и думал почему-то. Эх, и попадёт нам на орехи, когда узнают…Ну да ладно. Но почему ты уверен, что получится? Я не помню случая в истории человечества, чтобы тринадцатилетний мальчишка сделал великое изобретение. Да не просто великое, а сравнимое с изобретением колеса.
Нет, не зря всё-таки я часами посиживал в библиотеке Дома офицеров.
— Блезу Паскалю было восемнадцать лет, когда он придумал и сконструировал первую в мире счётную машину. Восемнадцать — не тринадцать, скажешь ты. Ладно. Филу Франсуорту, когда он в тысяча девятьсот двадцать втором году изобрёл электронно-лучевую трубку, без которой невозможно телевидение, было пятнадцать лет. Всего на полтора года старше меня. И потом, — честно признался я. — Я вовсе не уверен, что у нас получится. Но, если не попытаться…
— Перестанешь себя уважать, да? — спросил дед.
— Да.
— Знакомое чувство.
Дед закурил ещё одну сигарету и долго думал, щурясь на зеленеющее над крышей дома вечернее небо.
— Взбудоражил ты меня, внук, — признался он, наконец. — Прямо в молодость вернул. Как будто я снова перед выбором стою: или в тылу остаться по брони, или добровольцем на фронт.
— И каков выбор? — спросил я.
— Конечно, на фронт, — весело сказал он. — Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Рискнём. Только это… давай бабушке и прабабушке твоей тоже пока ничего не рассказываем. Так оно надёжней будет и спокойнее. А то раскудахчутся… Что, говоришь, тебе нужно для этой машины?…
Следующая неделя прошла в трудах. С утра я отправлялся к Кофманам и работал с тётей Фирой. Её аура быстро приобретала прежний цвет и весёлую переливчатость, улучшаясь с каждым днём. Ржавых пятен оставалось совсем немного — на день-два работы. К тому же и сама тётя Фира держала обещание и не курила.
— Какая же это зараза, оказывается, — курево! — охотно делилась она со мной своими мыслями и переживаниями по данному поводу. — Представить не могла, пока не бросила. Хочется! Хочется курить! Это что же, и впрямь наркотик, получается? Который вцепился и не отпускает?
— Он самый, тётя Фира. Я думаю, что никотин — один из самых усваиваемых наркотиков, человек к нему очень быстро привыкает.
— К морфию тоже, как медсестра говорю. Но морфий — обезболивающее сильное и вообще, в состояние эйфории человека погружает. А никотин — нет. Ну, разве что так… чуть-чуть… Но он, как бы это сказать… Не меняет сознание человека, вот!
— Это только кажется. Нет «плохих» и «хороших» наркотиков, тётя Фира. Все плохие. И все приводят человека к одинаковому концу — ранней смерти. Могу дать совет.
— Давай!
— Дышите. Как только сильно захочется курить, сразу начинайте глубоко дышать. Вот так, — я показал. — Живот-грудь — вдох. Грудь-живот — выдох.
— Ну-ка, — она принялась дышать. — Ой, голова закружилась…
— Закружилась — прекращайте, дышите, как обычно. Желание закурить должно почти исчезнуть.
— И правда, — оно удивлённо прислушалась к себе. — Не хочется!
Ещё я менял книги. Джек Лондон пошёл мне, что называется, «на ура», я вознамерился прочесть его всего. Кроме этого, на книжных полках Кофманов я обнаружил собрание сочинений Марка Твена и взял почитать роман «Янки при дворе короля Артура», о котором слышал, но в библиотеке кушкинского Дома офицеров взять не мог, — книга всё время была на руках. Судя по тому, что мне рассказывали, эта история чем-то напоминала мою собственную, и мне очень хотелось сравнить.
В понедельник, вторнок и среду я был плотно занят лечением тёти Фиры и лазером, за сооружение которого с энтузиазмом взялся Толян. Он же Толик Краснов.
Жили Красновы, как и мы, в собственном доме, но на противоположной окраине Алмалыка. Алмалык не очень большой город, по сравнению с тем же Ташкентом, — добираться, чтобы привезти то одно, то другое, вроде бы, и не очень далеко, но времени отнимало прилично.
А возить пришлось. Начиная от корпуса из титанового сплава, который достал дед, и заканчивая фиксажем (он же закрепитель для печатания фотографий). Из него, после обработки плёнки, можно было получить серебро, необходимое для серебрения одного из зеркал лазера.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
На бассейн за эти три дня заглянул только один раз, в среду, на часок. Наташи не было. Пообщался со Славой и Васьком, даже сыграл сними в салки и побежал дальше.
Тогда же, в среду вечером, после работы, дед подобрал меня на своей машине в городе, и мы отправились на работу к дяде Юзику.
Рабочее место ювелира Иосифа Давидовича Кофмана располагалось в городском Доме быта, в центре. Личное богатство в СССР не поощрялось, но ювелирные изделия продавались свободно. А там, где существуют ювелирные изделия, есть и ювелиры.
Дед поставил машину возле Дома быта, посмотрел на часы:
— Сейчас должен выйти, подождём.
Долго ждать не пришлось. Дядя Юзик, одетый в светлые брюки и тенниску с короткими рукавами, с кожаной коричневой сумкой-портфелем через плечо, бодро вышел из здания, огляделся, и направился к нам.
— Приветствую, — поздоровался со всеми за руку, садясь в машину на заднее сиденье. — Ну, что у нас тут, заговор обречённых[34]?
— Обречённых на успех, — сказал я. — Здравствуйте, дядя Юзик.
— Молодой человек с юмором, — засмеялся танкист-ювелир. — Люблю! Так что, надеюсь, старому Юзику уже скажут, наконец, что ему делать?
— Вот, — я передал ему листок бумаги.
— Что это?
— Рубиновый стрежень. Чертёж с точными размерами. Это ювелирная работа, только вы можете сделать, дядя Юзик. Рубин у меня есть.
— Оставь себе, — дядя Юзик водрузил на нос очки, которые достал из нагрудного кармана тенниски, внимательно посмотрел. — Лазер? — осведомился деловито.
— Он самый.
— Интересно для чего, но я не буду спрашивать. Хоть и очень хочется.
— Скоро расскажем, — пообещал дед. — Чего там скоро, прямо сейчас. Понимаешь, Юз. Кроме рубинового стержня, нам нужно ещё кое-что.
— Деньги?
— Почти. Золото.
— Много?
Дед обернулся ко мне:
— Сколько, внук?
— Четыреста тридцать грамм, — ответил я. — Это с запасом. Скорее всего, хватит и четырёхсот двадцати.
— Прилично, — дядя Юзик присвистнул. — У меня столько нет. Достать можно, конечно. Но это «а» — дорого, «б» — долго и «в» — грозит большими неприятностями с законом. Вплоть до неба в клеточку. Сиречь тюрьмы. Оно нам надо?
— Не надо, — сказал дед. — А дорого и долго — это сколько?
— Давайте прикинем. Официальный курс золота сейчас — двенадцать рублей за грамм. Но кто ж нам продаст по такой цене? Никто. По двадцать — минимум, и это, если повезёт. Двадцать умножаем на четыреста… Сколько вы сказали?
— Восемь тысяч шестьсот рублей получается, — посчитал я. — На четыреста тридцать если.
— И впрямь много, — сказал дед. — Нет столько, хоть всю мошну перетряси и все сусеки выскреби. А по времени, Юз?
— Месяца три-четыре.
— Не подходит, — сказал я. — По любому не подходит.
— Очень надо? — спросил дядя Юзик.
— Иначе бы не спрашивали, — сказал я. — Золото не на продажу, если интересно. Хоть и вам с ним работать. Больше некому.
— Что вам нужно из золота?
— Если коротко, — проволоку. Точнее, два вида проволоки, я дам потом размеры. Одна потолще, а вторая совсем тонкая. Фактически — нить. Этой нитью будет обмотана проволока из другого металла.
— Платины? — с непередаваемой иронией осведомился дядя Юзик.
— Если бы. Иттрий и ниодим.
— Однако. Редкие земли? Очень интересно.
— А уж как нам интересно, — сказал дед. — Внук обещает, если всё получится, это будет сравнимо с изобретением колеса.
— Вэй из мир![35] — воскликнул ювелир. — Да что за штуковину вы хотите сделать?!
— Ты не поверишь, — сказал дед. — Не поверишь и решишь, что мы сошли с ума.
— После того, как Серёженька вылечил Фиру? Да, я знаю, что ещё не до конца, но и знаю, что она обязательно выздоровеет, это видно! Так вот. После таких чудес я готов поверить во что угодно.
