им одним можно было эффективно направлять силу. Но что, если эти северные расы, в которых кипела телесная жизненная сила, однажды научатся у южан мыслить? Возможно, двадцать два века назад этот вопрос никому не приходил в голову.
Отряд галатов, который попал в Азию, насчитывал, как рассказывают, всего 20 000 человек, и среди них только половина были воинами[334]. Однако сам ужас, который внушало их имя, заставлял подкашиваться ноги у живших в этой стране людей. Их подвижность, умение ускользать от врага и разрушения, которые они причиняли, делали их похожими на рой шершней, который вдруг обрушился на эти земли[335]. О том, как пострадали от них местные крестьяне, мы ничего не знаем. Лишь следы то тут, то там – несколько слов на истертом камне или история, записанная долгое время спустя из уст людей писателями, которых интересовали такие вещи, – хранят какую-то память о муках, которые пережили греческие города. Надпись[336] говорит нам о том, что Эритры платили дань Леоннорию. В Милете была легенда о том, как галаты захватили женщин, которые собрались за стенами города на праздник Фесмофорий, увели всех, кто не мог уплатить запрошенный выкуп[337], и как семь милетских дев покончили с собой, чтобы избежать позора[338]. Сохранились несколько строк поэтессы Аниты из Тегеи[339], вроде бы являющиеся эпитафией трем милетским девам, которые прославились этим. В Эфесе об эфесской девушке рассказывают такую же историю, как о Тарпее в Риме[340]. В Келенах был рассказ о том, что, когда галаты осаждали город, его речной бог Марсий поднял против них потоп, а воздух наполнился таинственными звуками флейт: варвары вынуждены были отступить[341]. В Фемисонии местная история была связана с соседней пещерой. Геракл, Аполлон и Гермес во сне явились магистратам и открыли им, что пещера должна стать местом, где от галатского ужаса спрячется все население[342]. Хотя, скорее всего, в этих легендах много выдумки, они, по крайней мере, показывают нам, что в воображении народа отпечаталось жуткое воспоминание об этих днях ужаса.
На весь вопрос о стране за Тавром, так, как он вставал перед домом Селевка, ощутимо повлияло появление этого нового элемента. Прибытие галатов стало началом новой фазы. До этого мы видели, что власть греков, такая, какой ее воплощали последовательно Александр, Антигон, Лисимах и дом Селевка, всегда обещала эффективно править страной, но ее снова и снова побеждали какие-то с виду случайные обстоятельства: ранняя кончина Александра, война за войной между диадохами, перемена династии. Казалось вполне возможным, что греческая династия преуспеет в этом деле, если только дать ей период спокойствия от внешних затруднений. Но теперь задача стала несравненно более трудной. Необходимым условием ее достижения стало то, чтобы галаты не только были побеждены, но и либо истреблены, либо покорены. Проблема была не в том, что они мешали высшей власти как независимая держава: они не образовывали государства со своей последовательной политикой. Они мешали – так же как правительствам на Востоке в основном мешают такие неассимилированные элементы – тем, что они всегда могли предоставить силы любому противнику этой высшей власти. Все противники, с которыми до этого имел дело дом Селевкидов, все будущие мятежники теперь имели в своем распоряжении неистощимый источник силы, из которого они могли черпать. Это было не новое государство, но огромная масса воинов-наемников, которые встали лагерем в этой стране: теперь галаты, продавая свое оружие то одному нанимателю, то другому – одна часть их селевкидскому царю, другая врагам царя, – поддерживали нестабильное равновесие между конфликтующими державами Малой Азии и мешали утвердиться одному верховному государю.
Для греческих городов результат оказался двусмысленным. С одной стороны, им приходилось страдать от вторжений варваров или платить им дань; с другой, возможности царей урезать их автономию ограничились. В зависимости от того, как они смотрели на эту тему – с той или другой стороны, – они видели в варварах опасность, а в царях – спасителей эллинизма, или же опасность в царях, а варваров считали своими защитниками[343]. Кажется, что вначале преобладал первый аспект: первые дни галльского вторжения были, видимо, самыми худшими – пока новые и новые удары не заставили галатов удалиться вглубь страны; города в это время могли искренне считать, что цари сражаются за их дело против варваров. Затем, когда пробил час и цари приобрели некоторое преимущество, города начали забывать о своих страданиях и стали не без удовлетворения смотреть на врагов-галатов, благодаря которым победы царя оказались неполными.
Ведь Малая Азия, в отличие от Греции, не пыталась снова отбросить чужой элемент, который вошел в ее систему. Галаты пришли в Азию, чтобы остаться. Возможно, еще с первого их появления Антиох направил против них все силы, которыми он мог располагать (ибо людей у него было мало)[344]. У греческих городов также были определенные ресурсы для сопротивления. Встретившись с таким отпором, галаты постепенно были вынуждены положить предел своим бесцельным странствиям и более или менее осесть на определенной территории, ставшей для них своей. Отсюда они все еще могли наносить удары своим соседям, но в то же время они сделали шаг от кочевой жизни к оседлой. Внутренние регионы Фригии, где в разбросанных деревеньках обитали крестьяне, давно привыкли склоняться перед иноземными хозяевами, персами и македонцами: завоевать их было легко. Тут галаты стали устраивать себе дом. Их отряды состояли из людей трех племен или наций: каждое из них заняло свою территорию. Они расположились друг рядом с другом вдоль севера центрального нагорья, вокруг древних фригийских городов и памятников старых азиатских религий. Трокмы завладели самой восточной частью страны с центром вокруг Галиса в Тавии; центр следующего племени, тектосагов, был в Анкире; третьего, толистоагиев[345], – в Пессинунте, где с незапамятных времен с фанатичными обрядами почитали Великую Мать фригийцев. Именно с последним племенем, как самым западным, и приходилось в основном иметь дело грекам[346].
Мы не можем дальше проследить процесс, посредством которого галаты были вынуждены осесть на земле, и не можем сказать, когда или посредством каких шагов приняла свою форму система, описанная Страбоном[347]. Когда галаты впервые прибыли в Азию, ими, как говорит Мемнон[348], руководили семнадцать вождей, из которых первый ранг принадлежал Лутарию и Леоннорию. У Страбона мы видим гораздо более регулярную организацию. Каждое из трех племен было разделено на четыре тетрархии: в каждой тетрархии был свой вождь (τετράρχης); под его властью находились судья (δικαστής), полководец (στρατοφύλαξ) и еще
