Я улыбнулась, психотерапевт погладил меня теплой ладонью по лбу, стало очень тихо, больше я ничего не помню.
Проснулась я в реанимации, опутанная трубками. На соседней кровати лежал жуткий старик, издававший невероятные звуки, то ли храп, то ли хрип. На его левой руке равномерно сжималась манжетка тонометра. Я попробовала пошевелиться, поняла, что ничего не чувствую, затем попыталась сесть. Попытка не удалась, я была привязана к какой-то банке. Вернее, из тела шла трубка, на конце которой болталась стеклянная емкость. Она зазвенела, я испугалась и мгновенно приняла лежачее положение. Старик зашевелился, открыл глаза и просипел:
— Ты кто?
— Донцова, — пролепетала я.
— Не, мужчина или женщина?
— Вроде женщина.
— О, хорошо, — заявил дедулька, — хоть перед смертью на голую бабу полюбуюсь.
Вымолвив фразу, он закрыл глаза и мгновенно заснул. Тут только я сообразила, что мы оба без одежды.
Дедуська был забавным. Проснувшись в очередной раз он поинтересовался:
— Ты матерные анекдоты знаешь?
— Ну, не слишком много, — пробормотала я, — так, штук двадцать!
— Начинай, — велел старик, — поржем перед смертью.
— Вообще-то я не собираюсь умирать, — на всякий случай сообщила я, совершенно не хочется.
— А кто тебя спросит, — фыркнул старичок, — ну давай сам начну.
Дедулька оказался просто кладезем скабрезных историй. Я, не особая любительница генитального юмора, рыдала от смеха. Лежавшая у окна женщина молчала, поджав губы, потом начала тоненько подхихикивать. Я, вспомнив годы, проведенные в «Вечерке», тоже стала выдавать истории. Хихикающая тетка принялась петь частушки, самым приличным словом в которых было «жопа».
Не знаю, отчего нам все это показалось дико веселым, но в конце концов в палате появился сердитый врач и сказал:
— Ну что, Евдокимов, опять безобразничаешь?
— Да мы просто поем, — сообщил старик, — помирать так с музыкой.
Реаниматолог хмыкнул:
— Ну вы-то точно все не помрете! Подобрались три сапога пара. У одной желудка нет, у другой шов через всю грудь, а Евдокимов…
— Чего Евдокимов, — перебил его дед, — сюда же ни радио, ни телека нельзя, вот и веселимся!
Доктор покачал головой и ушел, мы продолжили забаву, припоминая различные истории. Утром женщину, лежавшую у окна, перевели в обычную палату. Когда ее провозили мимо меня, она сказала:
— Вообще-то я в школе преподаю, русский язык и литературу, ты не подумай, что забулдыга какая-то! Частушки в деревне узнала, дом у меня там!
— Классно, — прокряхтел дед, — приходи в гости.
Тетку довезли до порога, и она внезапно крикнула:
— Эй, ребята!
— Чего? — отозвались мы с дедом хором.
— Ну никогда я так не веселилась, как в реанимации, — сообщила учительница, — и ведь не болит ничего.
— Смех рак губит, — резюмировал Евдокимов, — он серьезных людей сжирает дотла, а тех, что с юмором, боится. Я точно знаю!
И я почему-то мгновенно ему поверила.
После третьей операции я проснулась в полной тишине. Евдокимова накануне увезли в отделение, и в реанимации никого, кроме меня, не осталось. Из незанавешенного окна струился свет, солнце уже взошло, часы, висевшие на стене, показывали ровно шесть. Медсестры на посту не было видно. Донцова не считалась тяжелой больной и не требовала ежесекундного наблюдения. Я тихо лежала, слушая равномерное гудение каких-то приборов. Сон не шел, в голове начали крутиться разные мысли. Так, кажется, выжила, теперь осталось встать на ноги и бегом отсюда домой, а там разберемся, как жить дальше.
Внезапно в палате возникла женщина. Я, лежавшая спиной к двери, сначала не удивилась, приняла незнакомку за неизвестную мне медсестру, но потом, разглядев фигуру, попыталась сесть.
Женщина, не обращая на меня никакого внимания, шла по огромной палате. Блондиночка, с очень короткой стрижкой и треугольным личиком, на котором сияли голубые глаза. Она была одета в прехорошенькую серую норковую шубку, мне самой давно хотелось подобную, на ногах у нее были красивые ботиночки на довольно высоком каблучке. В руках посетительница держала пакет.
Я слегка растерялась, это не медсестра. Может, кто-то из моих знакомых сумел прорваться в реанимацию?
Но тут же включился разум. Что за чушь! На дворе жаркий, слишком душный для Москвы май, а на тетке шуба и сапоги, причем с последних слетают кусочки снега и быстро тают на линолеуме.
У меня начала кружиться голова.
В это самое мгновение пакет, который несла незнакомка, разорвался, из него на пол посыпались мармеладки, обвалянные в сахаре.
Женщина присела и принялась подбирать сладости, бормоча:
— Вечно со мной так!
— Вы к кому пришли? — прошептала я, неожиданно ощущая в пальцах нечто липкое, словно это я, а не она подбирала сейчас разноцветные кусочки с линолеума.
Но дама, не обратив на меня никакого внимания, сгребла конфеты в кучу, встала, отряхнула ладони, подошла к окну и… исчезла за стеклом.
Реанимация находилась на третьем этаже. Я перепугалась и закричала:
— Вы куда, стойте!
И тут произошло невероятное. Меня подняло с кровати, поставило на ноги… Ровно через секунду я сообразила, что сижу в машине, мои руки, с незнакомым, явно дорогим кольцом с сапфиром и бриллиантами, лежат на руле, ноги, обутые в сапожки, стоят у педалей. Помню свое удивление, интересно, на таких каблучищах, наверное, тяжело управлять автомобилем? Но додумать мысль до конца мне не удалось. Нога уверенно нажала на педаль, шпилька совершенно не мешала, и я понеслась по хорошо знакомой дороге.
В голове крутились совсем уж дикие мысли. Ирка, наверное, не погладила Дегтяреву брюки, а Зайка опять поругалась с Кешей…С одной стороны, я пребывала в невероятном изумлении, с другой, чувствовала себя спокойно, так мать семейства по дороге домой включается в проблемы, которые ждут ее за дверью родной квартиры.
Машина, явно иномарка, летела по трассе, у поста ГАИ она притормозила. Я высунулась в окно и крикнула:
— Леша, Неля выздоровела?
Из будки вышел сержант в форме и приветливо ответил:
— Спасибо, Дарья Ивановна, простая ветрянка оказалась.
Я помахала ему, свернула влево и замерла у железных ворот, сверху виднелась вывеска «Коттеджный поселок Ложкино».
Очевидно, я бывала тут постоянно, потому что уверенно щелкнула брелоком, висевшем на ключах. Створки медленно открылись, я въехала на узкую дорогу, повернула направо, налево, увидела большой двухэтажный дом светло-песочного цвета, с темно-коричневой черепичной крышей.
— Муся приехала, — раздался крик.
