Казалось, прошло немало времени после подачи команды, но только две машины осторожно начали продвигаться вперед: пошла крайняя левофланговая тридцатьчетверка и стоявшая правее нас самоходка Вячеслава Прокудина. Не успела моя машина проехать по полю и ста метров, как из-под правой гусеницы Т-34, опередившего нас метров на триста, взметнулся большой черный фонтан земли. Танк подпрыгнул и, развернувшись на ходу вправо градусов на сорок пять, замер. Опасаясь мин, стараюсь не сойти с проложенного тридцатьчетверкой следа. А навстречу нашей самоходке уже бежит, возбужденно размахивая руками, кто-то из танкистов. Сблизившись с ним, останавливаю машину, не глуша, по понятной причине, двигателя. Посланец, вскочив на правое крыло, громко кричит Петру, что по оврагу из села куда-то уходят немецкие танки. С башни тридцатьчетверки их хорошо видно, а в прицел – нет. Командир танка просит подойти самоходку поближе. И танкист показал рукой направление. По команде Кузнецова объезжаю подорвавшуюся тридцатьчетверку справа, и вскоре даже из моего лючка стало видно, как над краем оврага ползут, время от времени скрываясь из глаз, верхи черных танковых башен. Стрелять немцы пока не могут. Ну, сейчас отыграемся на вас, гады! Орудие давно заряжено. Петров стреляет, но снаряд разрывается на противоположном склоне балки. Поторопился наводчик, а ведь он редко промахивается. Зато после второго выстрела предпоследняя башня выбросила из себя букет огня и дыма и застыла на месте. Остальные три башни сразу исчезли. Петров с досады выругался. Выждав несколько минут, не появятся ли немцы еще, мы вернулись, пятясь, назад. Ребята с «разутой» тридцатьчетверки возились с гусеницей. Когда наша самоходка медленно проползала мимо них, они бросили работу, остановили нас и поздравили с полем:
– Молодцы зверобои! Здорово вы одного приласкали: прямо по макушке!
– А вам спасибо, что цель указали, – поблагодарил наш командир и приказал продолжать движение.
Вернувшись на исходную, мы застали там другую тридцатьчетверку, которая почему-то так и не сдвинулась с места. Наша машина остановилась рядом с нею справа, и мы высунулись наружу, чтобы глотнуть свежего воздуха. С экипажем танка творилось что-то неладное. Танкист, торчащий из правого башенного люка, очевидно командир, яростно стуча кулаком по броне, орал:
– З-за Р-родину! Вперед! М-механик, з-заводи!..
А два других члена экипажа, подхватив на руки механика-водителя, дрыгающего в воздухе ногами, старательно пытались просунуть его головой вперед в лобовой люк... В иной обстановке это могло бы показаться смешным, но теперь... Наводчик наш сердито сплюнул и отвернулся, а Петр нахмурился и надвинул поглубже на лоб шлем.
Полковая разведка, посланная слишком поздно в направлении села Феськи, закончилась неудачно: разведчики потеряли одного человека и, кроме того, что на большом кукурузном поле перед селом сидит в окопах немецкая пехота, ничего сообщить нам не смогли.
Не получив никаких сведений о противотанковой обороне противника, командир полка недолго думая, а возможно, просто подгоняемый старшим начальством, бросил свои последние пять машин в лобовую атаку на село.
Двинулись мы двумя эшелонами, без пехоты, которая была, как это часто случается в наступлении, где-то на подходе. В первой линии, слева по порядку, шли машины Прокудина, Кураева и моя. Во второй – Сулимова и Кашкадаева. Высокую кукурузу, в которой наши самоходки скрывались вместе с башнями и которая в самом деле была вся изрыта немецкими окопами, мы прошли беспрепятственно, но, когда первые три машины выползли на открытое место (это был голый, со скошенной пшеницей, склон балки), неожиданно заработала немецкая артиллерия. Орудия были установлены на противоположных склонах широкой балки, словно подкова, выгнутая в сторону противника, тщательно замаскированы и наверняка тщательно пристреляны. Они вели частый перекрестный огонь.
Наши три самоходки все так же шли в линию, держа интервал в сто пятьдесят – двести метров. Две, что двигались вслед за нами, остановились на краю кукурузных зарослей, чтобы поддержать нас огнем. Противотанковые батареи фашистов усилили огонь. Тихое жнивье словно взбесилось: смертоносные смерчи загуляли, завихрились по всему желтому полю, приближаясь к нам. Первой взорвалась самоходка Кураева, идущая в центре и чуть опередившая своих соседок. Вместе с экипажем. Машины Прокудина не стало видно из-за стены разрывов и большого чадящего костра посреди поля. В мою пока не попадало, и она продолжала катиться вниз, к Феськам, делая короткие остановки для выстрела. Стрелять с ходу СУ не приспособлены. Глуховато – за броней – ухает наша пушка. Звонко звякают о днище латунные гильзы. Петров и Кузнецов давно уже, как только разорвались первые фашистские снаряды, откинули крышки своих люков и вскочили на сиденья, чтобы быстрей и точней засекать огневые точки.
Вдруг впереди, метрах в ста, на покатом поле, пониже нас, сквозь дым и пыль вижу неподвижный Т-34, повернутый правым бортом к противнику. Трое из экипажа стоят под прикрытием своей машины, прижавшись к каткам, и неотрывно смотрят в нашу сторону. Забираю левее, обходя танк, но тут один из танкистов с усилием отлепляется от своей машины, делает три шага нам навстречу, показывая при каждом шаге рукою «стоп». Убедившись, что его поняли, он выставил правую руку ладонью вперед и подал команду «задний ход». За эти секунды машина наша поравнялась с тридцатьчетверкой и стала перед ее лбом. А почему, собственно, мы должны отходить назад? Пристально всматриваюсь в стелющийся над землей дым и замечаю наконец, что стоим мы в каких-нибудь пяти-шести шагах от края крутого обрыва. Жутковатый ознобец пронизывает мое существо... Внизу, под дымной кисеей, призрачно белеют среди зелени садов стены хат, поблескивают зеркала ставков. Если бы не эта тридцатьчетверка... Но откуда взялась она здесь? Почему стоит над самым яром на виду у немцев? И каким чудом до сих пор цела? Или фашистские артиллеристы не видят ее в дыму, или их внимание приковано сейчас к более опасному противнику – тяжелым самоходкам? Ломать голову над этой загадкой было совершенно некогда. Посовещавшись накоротке с командиром, решаем не отсиживаться за дымовой завесой, а возвратиться наверх, к своим, пятясь кормой, чтобы можно было отстреливаться. И это оказалось решающей ошибкой.
Едва отдалилась наша СУ метров на сто от танка, – сразу же низко и часто засвистели болванки, а взрывы снарядов начали выбрасывать в воздух целые тучи песка и дыма то справа, то слева, то впереди машины. И чувство при этом у тебя такое, как будто ты один на целом свете, посреди неуютного, голого этого бугра, и все снаряды летят только в твою машину. Опускаю на всякий случай броневой клин своего лючка: осколки то и дело звякают по броне. Сквозь смотровую щель не так бьет в глаза мутноватое солнце, собирающееся садиться где-то за Феськами.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
