пользовались второй дорогой, а первой ходили лишь иногда — если хотели зайти в магазинчик или столовую.
Конюшни были старые. Кирпичные здания помнили, наверное, еще дореволюционные времена. Центральная, в недрах которой скрылась Лена, имела три отделения по тридцать — сорок денников в каждом и располагалась буквой «Т». Вверх возносился купол старого манежа. Когда-то давно именно там производились случки и осматривали купленных лошадей. Около входа в манеж росло высоченное раскидистое дерево, подле которого стояла коновязь.
Каждая конюшня имела просторную леваду.
Я ненадолго задержалась у входа в стоявшую в стороне конюшню на тридцать денников. Работа началась в восемь, и дежурный конюх повел меня за собой.
Я не без внутреннего трепета вступила в полумрак конюшни. Здесь все было не так, как во ВНИИКе, — скорее напоминало павильон коневодства на ВВЦ. Такие же высокие потолки, бетон и деревянные перекрытия денников. Через решетки тут и там высовывались лошадиные морды и слышалось тонкое требовательное ржание: кобылы чуяли людей и требовали завтрака.
— Ты хоть раз на конюшне работала? — спросил у меня конюх, мужчина, судя по внешнему виду, хоть и пьющий, но вообще-то положительный и довольно молодой, лет сорока от силы.
— Нет, — честно ответила я.
Он поморщился — мол, что с вас взять, с городских-то студентов! — и снисходительно стал объяснять:
— Сейчас даем отруби. Потом чистим денники и выводим кобыл на пробу к жеребцу. Перед обедом опять даем сено, и все. Еще вечером даем… Пошли пока. До десяти все надо успеть.
В целом все это мало отличалось от того, что я видела на заводе ВНИИКа. Но если раньше я познакомилась с работой теоретически, то теперь пришла пора практики.
Зерно хранилось в подсобке в мешках — уже перемешанное и перемеленное. Каждой кобыле полагалось полведра утром и столько же вечером. Развязав мешок, мы насыпали ведра и отправились кормить лошадей. По негласному договору мне досталась левая половина конюшни, а моему напарнику — правая.
Подходя к первому деннику, откуда на меня глядела кобыла, возле которой вертелся рыжий жеребеночек, я почувствовала, что не могу заставить себя сделать последний шаг. Нужно было лишь откинуть задвижку, сильным движением рвануть на себя дверь конюшни. Она приоткроется ровно на столько, чтобы протиснуться, потом подойти к яслям в углу, высыпать половину ведра, отпихнуть кобылу, требующую, чтобы и все остальное тоже досталось ей, и выйти. Проще простого, но ведь надо войти в денник, где есть ЖЕРЕБЕНОК! А пустит ли мать? А примет ли она чужого человека? А что, если…
Но, подойдя ближе, я заметила, что около яслей в решетке имеется щель, достаточная, чтобы высыпать порцию зерна в каменную кормушку. Кобыла уже стояла рядом и, как только струйка зерна хлынула в ясли, спокойно принялась за еду, пофыркивая. Жеребенок с любопытством тыкался носом в край кормушки, но он был еще слишком мал и глуп.
Привалившись к стене, я во все глаза смотрела, как ест лошадь. Наверное, я бы проторчала там половину рабочего дня, но конюх окликнул меня:
— Заснула, что ли?.. Давай работай!
Не слишком-то приятный окрик! Но ведь у нас было еще много дел. И я направилась к соседнему деннику. Там меня встретила вторая кобыла — тоже напряженно ждущая своей доли.
До десяти, оказывается, нужно было не только дать лошадям утреннюю порцию зерна, но и вычистить денники. Пока я докармливала свою половину конюшни, конюх запряг невысокого кряжистого тяжеловозика в телегу и въехал в проход.
Вот тут-то и пришлось войти в денник. Вооружившись метлой и лопатой — о боги, как же я открою двери, у меня ведь обе руки заняты! — я кое-как справилась с тугой задвижкой, приоткрыла дверь — и кобыла тут же сунула нос в образовавшуюся щель. Чего она хотела — гулять или воспрепятствовать мне проникнуть внутрь, я тогда не поняла, но твердо помнила одно: лошади добрые. Сами первыми не обидят.
— Уйди, — попросила я, приотворяя дверь пошире, чтобы можно было протиснуться хотя бы боком. Кобыла тут же сунула нос дальше. Ситуацию усугубил жеребенок, который полез вслед за матерью.
Бить лошадей я всегда считала последним делом — не только потому, что это особенные животные, каких больше нет в мире. Самое главное — я считала себя воспитанной и не хотелось ронять своего достоинства перед опытными конюхами. Поэтому я ограничилась тем, что попыталась уговорить кобылу пропустить меня.
Неизвестно, чем бы закончился мой первый опыт переговоров, но меня выручил конюх. Заметив, что я безнадежно застряла на входе, он подошел и замахнулся:
— Ну, пошла!
Кобыла шарахнулась в сторону от резкого движения, и я проскользнула внутрь.
— Давай живей и не слишком с ними церемонься, — напутствовал меня конюх. — Они это чуют… Нахальнее будь… И, главное, следи, чтоб жеребенок не выскочил!
Навоза оказалось подозрительно мало — всего несколько кучек, из которых только одна была растоптана копытами. Слой соломы сдвинут к дальнему краю, под окно. Кобыла стояла возле стены и внимательно следила за мной. «Посмотрим, на что ты годишься! — словно говорил весь ее вид. — Если ты что-то замышляешь, то берегись!»
Чувствуя на себе ее взгляд, я осторожно принялась за дело. Действуя где метлой, где лопатой и иногда путаясь с непривычки, что взять в первую очередь, я собрала навоз и солому, толкнула дверь — она оставалась полуприкрытой, но выйти лошадям мешала телега — и начала кидать все это на телегу. С другой стороны то же самое проделывал конюх.
В разгар работы я почувствовала чье-то дыхание у себя над плечом. Осторожно обернувшись, увидела жеребенка, который потихоньку подобрался сзади и обнюхивал меня.
Я взмокла — кобыла, не сдвинувшись и на волосок, тем не менее следила за мной, как Цербер. Одно мое резкое движение — и в ход пойдут копыта и зубы.
— Прими, — я осторожно отвела голову жеребенка. Не поняв намека, он остался стоять на месте, и я, не желая в первый же день работы ссориться с его матерью, покидала остатки навоза на телегу и пулей выскочила наружу. Меня ждало еще четырнадцать денников и четырнадцать кобыл, о нраве которых я пока ничего не знала.
Ближе к концу работы неожиданно зашла бригадир — мощная суровая женщина, бой-баба. Она прошлась кавалерийским, стремительным и переваливающимся, шагом по проходу, заглядывая в денники, и обратилась ко мне резким командным голосом:
— Новая?.. Чище надо! И соломы не насыпай много — себе потом хуже сделаешь!.. Заканчивайте! Сейчас будем на пробу водить!
Развернулась и ушла, прежде чем я открыла рот.
— Что она сказала? — выйдя из столбняка, спросила
