было. Я ненавижу слово “кровь”, но оно на меня не действует. Напрасно Симон старался вставлять его в каждую фразу, превращая свою речь в логоралли[21], зараза ко мне не липла.
Но с каникул я все равно вернулся меченым. Может, Дедушка позвонил Дедуле? Не знаю.
Я так мечтал понравиться матери, что заявил ей, будто намерен стать военным. Мама взглянула на меня с уважением. Но ее отец все испортил:
– Патрик, это невозможно.
– Это почему же? – возмутилась мать.
– Скажи матери, малыш.
Как я мог сам себя загнать в такой переплет? Кто меня тянул за язык? Я проклинал свое желание покрасоваться перед матерью. А она смотрела на меня и всем своим видом говорила: “Давай, сын, прикончи меня, мало я настрадалась…” Скрепя сердце я произнес:
– Я падаю в обморок при виде крови.
– Это еще что такое? – удивилась Клод.
– Это правда, дочка, – снова вмешался Дедуля. – А поскольку Патрику наверняка не захочется работать в армии бумагомаракой, я надеюсь, что он выберет другое поприще.
Тогда я, униженный, предложил другой вариант, чистую провокацию:
– Я могу стать поэтом.
– Ну уж нет, хватит нам в семье одного поэта! Хочешь с голоду подыхать, как в Пон-д’Уа? – взвился Дедуля.
Я потупился, подозревая, что, изъяви я намерение стать вратарем или начальником станции, меня немедленно выгонят из дому.
– Увы, Пэдди, что же нам с тобой делать?
– Ну-ну, дочка, – сказала Бабуля, – твой сын очень способный. Он обходителен, незауряден, миролюбив, красноречив…
Перечисление этих достоинств привело меня в отчаяние: полная противоположность тому, каким я хотел быть. Да и с чего Бабуля взяла, что я красноречив? Я почти не раскрывал рта. Впрочем, возможно, она именно это и называла красноречием.
– И какую же карьеру можно сделать с такими способностями? – всхлипнула мать, увидев в этом портрете, насколько я непохож на Нотомбов.
– Вот именно, карьеру! – отвечала Бабуля.
– Какую такую? – поинтересовался я.
– Дипломатическую.
– Это что?
– Ну-ну, Патрик, это ты должен знать. Дипломаты – это люди, которые представляют свою страну за границей. Они там помогают своим соотечественникам, а иногда не дают разразиться войнам.
– Какая скука! – вздохнул я.
Взрослые расхохотались. Я был в отчаянии. Значит, моя ахиллесова пята обрекает меня на ремесло, предназначенное для людей обходительных и мирных? Никогда! Я решил стать актером.
В прошлом сезоне Бабуля отвела меня в Театр дю Парк на “Сирано де Бержерака”. Мне очень понравилось. Я бросился писать пьесу примерно на тот же сюжет, только изъян героя состоял не в непомерном носе, а в склонности падать в обморок при виде крови. Очень скоро я понял, что ничего не выходит. По ходу дуэлей мой персонаж при первой же крови отрубался. Он был просто смешон.
Я составил подробный список тем, которых мне из-за моего недостатка следовало избегать – с учетом того, что роли я непременно буду играть сам, как Мольер, либо, по крайней мере, буду присутствовать на своих спектаклях, а рисковать, проверяя, упаду ли я в обморок и от театральной крови, мне не хотелось. Значит, придется избегать сражений, вампиров, юных девственниц, поисков Грааля – в общем, всего увлекательного.
Оставались только психологические темы или символизм. Мне хотелось повеситься. Пятнадцать лет – ужасный возраст. Мой горизонт постепенно сужался.
В начале учебного года Жак рассказал мне про свой, как он говорил, “флирт” с одной юной англичанкой.
– Офигенные каникулы, старик! Надо тебе попробовать с девочками.
Он, конечно, был прав. Но почему это меня не вдохновляло? Может, я был еще мал? Я вспомнил Симона и заявил:
– Просто я некрасивый.
– Ну и что? А я разве красивый? – возразил Жак. – К тому же ты не урод. Этого более чем достаточно.
Утешенный его оценкой, я задался вопросом, где найти девочек. Начиная со средней школы, я ходил в мужское учебное заведение.
Жак, видимо, прочел в моих глазах этот вопрос и предложил вместе с ним подойти после уроков к ближайшей женской школе. В половине пятого мы выстроились на тротуаре напротив входа в коллеж Святой Урсулы.
В сущности, я никогда не видел девушек. Девицы из племени Нотомбов, пережив родительскую суровость, больше походили на пассионарий, чем на девушек в моем представлении – воздушных, мечтательных, неземных созданий.
Когда девочки-подростки высыпали из коллежа Святой Урсулы, я остолбенел. Каждая вторая была такой прелестной юницей, что я не знал, куда смотреть. Технику сближения я предоставил вырабатывать Жаку, человеку опытному. Он, как и я, не двигался с места, оглушенный волнами изящества и жизненной силы, изливавшимися из школы. Через полчаса улица опустела.
– Ну? – спросил я.
– Так себе, одна мелюзга, – ответил Жак.
– Ты шутишь? Они были одна прелестнее другой.
– Патрик, твои восторги тебе же вредят. Женщины любят
