Читаем без скачивания Дэйви - Эдгар Пэнгборн

Джед спросил:

— Что сегодня за день?

Буду проклят, если мы знали. Я сказал, что четверг, но Джед не был уверен и начал раздражаться, что он, вероятно, пропустил специальные молитвы в утро пятницы. Он был за то, чтобы прочитать их тогда, там, у дороги, но я сказал:

— Стойте, прекратите болтовню на минуту — я хочу прислушаться. Я хотел чего-то большего, жестом приказал им остановиться на месте и прошел немного вверх по дороге, чтобы очиститься от человеческого запаха и понюхать ветер. Даже тогда я не был уверен.

Хорошо бы, если какой-нибудь человек мог бы присоединиться к нам, но жаркий полдень был спокойный, как сон, Джед оказался прав — в тот день была пятница, день, когда бог, говорят, отдыхал от трудов творения, и все, кроме самых необходимых, путешествия запрещены или, по крайней мере, не одобряются. Фактически все еще велась война, отпугивающая от путешествий, хотя ничто в летнем воздухе не побуждает тебя думать об этом. Наконец, было довольно позднее время дня и чувствительный путешественник, вероятно, будет думать об отдыхе за стенами частокола.

Когда я снова присоединился к остальным, Сэм встревоженно спросил меня:

— Ты учуял его?

— Думаю, что да. — Я заметил, что Джед не понял. — Лучше всего нам двигаться прямо вперед, держаться теснее вместе, пока не придем в поселок. Мне кажется, я слышал запах тигра.

Какой крутой был тот, освещенный солнцем, склон, какой длинный! Я хотел, чтобы мы взбирались по нему тихо, и Сэм тоже настаивал на этом, но, по мнению Джеда, лучше всего поможет молитва, и, когда Сэм просил его не создавать шума и помалкивать, Джед просто снисходительно смотрел и продолжал молиться, тут уж ничем не поможешь.

Возникала иллюзия, что дорога кончается в небе. Вы можете всегда почувствовать это там, где дорога поднимается в гору и вы представляете себе падение в бездну или внезапную смерть. Если бы я мог вернуться к тому отрезку дороги сегодня и пройти по нему без тревоги, без ощущения слабого аммиачного запаха существа, которое бесшумно пребывало где-то рядом, я считаю, что это оказалось бы обычным восхождением. Она не была такой уж крутой, чтобы бык в одиночку не смог протащить тяжелую телегу до вершины — я хочу сказать, что она была стандартной и отвечала требованиям дорожного строительства в большей части Мохи. Однако всякий раз, когда казалось, что запах усиливался, или я воображал какой-то намек на рыжевато-коричневое мелькание слева от меня, я ощущал себя бескрылым клопом, лезущим вверх по стене.

На самом деле этот участок дороги вовсе не был очень длинным — возможно, четверть мили, а то и меньше. Солнце опустилось не слишком низко, когда мы достигли гребня подъема — мы действительно достигли его, все четверо из нас живы — и посмотрели вниз и увидели то, что могло бы спасти нас от тигра или не спасти.

Мы увидели огражденное частоколом село, стены сделаны довольно хорошо, оно круто расположилось у кромки дороги, не просто убежище в дикой местности, но цивилизованное, респектабельное, значительное по полагающемуся ему праву. Оно лежало достаточно далеко внизу, в долине, так что мы могли видеть все, кроме его северного конца, скрытого лесной растительностью, близко подступавшей к частоколу. За частоколом мы увидели изящный церковный шпиль, обычную конструкцию из вертикальной стойки, поднимающейся от колеса, и аккуратный строй верхушек крыш, включая крыши немногих двухэтажных домов. По соседству с дорогой, на нашей стороне, находился большой участок расчищенной земли с кукурузными делянками и черными пятнами на тех местах, где ночью устраивались сторожевые костры, чтобы охранять свои насаждения от уничтожения оленем, бизоном, лесным буйволом и мелкими животными. Далеко внизу, почти в полумиле и даже дальше; пока мы не достигнем кукурузных посадок, деревья и заросли все еще будут создавать тайну слева от нас.

Когда мы начали спускаться, Джед Сивер, вероятно, не смотрел ни на одну из сторон дороги, не смотрел ни на деревья, ни вдаль, на прекрасный солнечный свет и зеленые склоны южной стороны. Он доверял инстинкту передвижения ногами и смотрел вверх в направлении своего бога, прося прощения за грехи всех нас. Он также просил, что если зверь нападет, пусть заберет его первым и не трогает ни одного из его друзей — так как он, хотя даже более несчастный грешник, возможно, вне всякой надежды на спасение, был, тем не менее, более подготовлен морально для грядущего осуждения и гнева. «И если такова будет твоя воля, — говорил он, — пусть их грехи будут на мне, Авраам, избранник бога, его представитель, спаситель, а не на них, но пусть они очистятся моей кровью[62], ныне и присно и во веки веков, аминь».

Джед также старался, чтобы бедняжка Вайлит шла подальше от него, другой, вероятно, более безопасной стороной дороги, а сам шел ближе всех к лесному покрову, пот катился с его лба, словно слезы. Его большие руки праздно раскачивались и совершенно не были готовы к применению меча.

Я вспоминаю, какое огорчение принесла мне его молитва, несмотря на собственный страх и настороженность. Мне казалось, особенно при моем недавнем, приведшем к такой растерянности знакомстве с ересью, что если бы это было возможно, прежде всего, я не мог бы позволить никому другому нести вместо себя единственную ношу — мои грехи. Сегодня я не могу обнаружить никакого греха ни в чем, кроме жестокости и ее разновидностей, и по причинам, которые не имеют ничего общего с религией, но в тот день я был, все-таки, очень далек от такого мнения.

Когда мы продолжали спуск по другую сторону той возвышенности, запах тигра уменьшился. Наверное, произошло какое-то изменение едва ощутимых потоков воздуха. Он присутствовал, но не напал. Мы двигались вниз по дороге — прошли мимо лесного покрова слева от нас, достигли кукурузных посадок, миновали их, приблизились к открытому месту и городским воротам, а он не напал.

От села долетел мелодичный перезвон тройных колоколов. Часто их изготавливают из лучшей бронзы, привозимой из Кэтскила или Пенна — церковь может позволить себе это — и литейщики стараются отливать каждую группу таким образом, чтобы она звучала основным трезвучием с пятой басовой нотой. Третий, ударяемый последним, плывет высоким дискантом[63] к спокойствию, имеющему сходство с тишиной, а обертоны[64] переливаются сотней радуг. Эти сельские колокола извещали, что наступило пять часов: Время бросать работу, молиться и ужинать.

Джед довольно решительно прекратил читать молитвы. Я, все-таки, взглянул позади себя, как я часто делал, когда деревья находились слева от нас, но тигр не напал, тогда не напал. Я не увидел его, только не тогда…

Главные ворота такого села в дневные часы обычно открыты, при условии, что присутствует караульный, но не по пятницам, когда считается, что лучше всего держать народ в пределах легкой досягаемости богом. Поэтому в тот день тяжеловесные бревенчатые ворота были закрыты, но я посмотрел через трещину между бревенчатыми брусьями и увидел караульного в его травянисто-соломенном укрытии, он не спал, но лежал очень спокойно, растянувшись на своей койке и перекинув ноги через согнутое колено, а полицейская фуражка лежала на лице, прикрывая глаза. Он вскочил довольно быстро, когда я окликнул:

— Эй!

Ну, когда приближаешься к незнакомому селу, ты кое-что делаешь и говоришь, а чего-то не делаешь и не говоришь. Я попал впросак при моей, обычно такой быстрой, манере действовать, слишком быстрой для Сэма или Вайлит, чтобы они успели меня остановить, что я понял, когда с важным видом подошел караульный, держа копье наперевес. Я прошептал Сэму:

— Сделай вид, что ты «мистер», думаю, ты смог бы.

Он кивнул и стал передо мной, к тому времени, когда караульный открыл ворота и начал орать на меня за то, что я потревожил тишину в пятницу — никакого воспитания, так или иначе, что меня беспокоило?.

Сэм сказал:

— Уважаемый, прошу извинить за поспешную речь моего племянника. Я мистер Сэмюэл Лумис из Канхара, позже проживал в Ченго, а леди — моя кузина. Это ее муж, мистер Джедро Сивер, также недавно из Ченго, но юридически житель Мэнстера в Вэрманте — можешь обращаться к ней мадам Сивер, когда будешь извиняться за свое собственное плохое воспитание — Сэм слегка одернул рубашку, чтобы была видна рукоятка его ножа в ножнах, потирал давно ороговевшим большим пальцем взад-вперед вдоль костяной его рукоятки и смотрел вниз на этот палец через свой узкий нос не так, словно ему наплевать, а просто печально, спокойно и задумчиво.

— Мадам, я, мадам Сивер, я, мадам, я.

Это могло продолжаться долгое время. Сэм оборвал его, деликатно спросив:

— Удовлетворяет тебя извинение, кузина? А Джексона?

— О, совершенно, — сказала Вайлит, немного переигрывая, но не очень, и я со своей стороны с важным видом пробормотал какую-то любезность, а Сэм бросил ему монету в двадцать пять центов, чтобы подсластить пилюлю. Сэм испугал меня так же сильно, как и караульного — я никогда не предполагал, что он знал, как разговаривать в аристократической манере. Может быть, Дайон смог бы найти у него ошибку, но только не я. Он напомнил мне то, о чем я имел представление: о некоторых прекрасных исторических личностях, о которых я учил в школе, в том, что называется «Краткое изложение истории Древнего Мира». Искренне говоря, Сэм был таким же хладнокровным, величественным и высокомерным, как и самые лучшие из них — Сократ, Юлий Цезарь, Карл Великий или тот великолепный сукин сын, через минуту всплывет в моей памяти его имя, который разбил баронов, датчан, римлян и прочих, выгнал их из старой доброй Англии и освободил весь Делавэр[65], до того, как удовлетворился их уходом — Магнум Картер[66], — вот кто это был.