Читаем без скачивания Вторая реальность - Алла Сергеевна Демидова

то же самое, что и у нее. Никаких секретов. Совершенно забывая, что сама эта профессия – уже тайна.

Если учитывать опыт человечества, то пик театра совпадает с пиком развития общества. Общества как коллектива, товарищества, соборности. Но постепенно мы стали всё больше «индивидуализироваться». Сейчас этот процесс, по сути, завершился. От коллективного мышления, бараньего, стадного, человек отходит. И потому театр как выразитель коллективного мышления перестает человека интересовать. Ему нужен другой театр, который давно должен был у нас родиться, – театр духа, театр монодрамы, проникающий в тайники души. И, кстати, к этому был вполне готов наш русский театр. Однако режиссура шестидесятых годов не упускала своих достижений, не желала отойти от принципов коллективного, от массового театра, от массовых зрелищ, политических идей.

Всем уже поднадоела трафаретная формула, что театр живет циклами, – тем не менее это так. Как человек: рождение, пик зрелости, умирание. И если театр – живой организм, а не мертвый со своими закостеневшими традициями, он тоже проходит эти циклы. Другое дело, что театр – это еще и птица феникс, которая умирает и возрождается.

Например – «Таганка».

Середина шестидесятых годов: поиски формы, фронтальные мизансцены, необычные световые решения, отсутствие привычной драматургии, публицистика, эпатаж привычного, кинематографический монтаж сцен и т. д. – все то, что коротко называлось «Таганкой», и люди на это шли.

В конце шестидесятых – начале семидесятых, когда общество стало заниматься самоанализом, на первый план вышло слово. То, о чем люди читали в «самиздате», о чем говорили друг другу на кухнях, в Театре на Таганке звучало вслух со сцены. Ничего особенно нового в этом не было, но слово, произнесенное со сцены, становится общественным явлением. И потому «Таганка» как бы приняла эстафету «Нового мира» времен Твардовского, превратившись в общественную трибуну.

А когда эти слова уже были сказаны, когда они стали третьей и четвертой волной, когда в Москве говорили «ГУМ, ЦУМ и Театр на Таганке» (то есть «достопримечательности для приезжих»), – вот тогда, вспомнив слова Гамлета, надо было повернуть «глаза зрачками в душу». Но «Таганка» шла по своей прежней, накатанной колее.

В ту пору и возник не видимый снаружи, внутренний конфликт с Любимовым, когда во всех интервью все беды театра он списывал на плохую игру актеров…

Внутри уже ощущалось приближение болезни, у которой еще нет диагноза. И разразилась катастрофа. Смерть Высоцкого как бы выявила эту тайную болезнь, конфликт увиделся воочию. После этого – запреты «Бориса Годунова», «Высоцкого», эмиграция Любимова. И пошли все наши беды…

Приход Анатолия Эфроса – трагическая его ошибка, за которую он расплатился жизнью.

Далее – период смутного времени, приход Губенко.

Возвращение Любимова. Естественная радость и надежда, что он принесет нам то, что за пять лет взял у Запада, – сценическую западную культуру, западные реакции.

Любимов возобновил (точнее, прошелся рукой мастера) «Бориса Годунова», «Высоцкого», «Живаго» и поставил два новых спектакля – «Пир во время чумы» Пушкина и «Самоубийцу» Эрдмана.

И началась другая история «Таганки», которую я уже мало знаю.

Репертуарные театры пока, слава Богу, остались. С большими труппами. Но многие актеры там выпадают из текущего репертуара, сидят годами без ролей. Когда есть силы, актеры уходят из театров. Играют на стороне – в антрепризах…

– Когда актер уходит в свободное плавание, в независимые театральные проекты, в чем он выигрывает, а в чем теряет?

– Бесспорно, антреприза – более мобильная организация по сравнению с репертуарным театром. Но в антрепризе есть свои минусы. Там много случайной публики. Как говорится, спрос определяет предложение. Поэтому зачастую публика сама готова диктовать актерам свои требования, принуждая обслуживать свои интересы.

Вторая проблема – нехватка сильных режиссеров в антрепризе. Сейчас вообще режиссерский кризис. Преобладает деконструктивность театральных форм. Режиссеры разрушают старые формы, но это продлится до тех пор, пока не найден новый язык, новые выразительные средства. Разрушать легче. За это берутся многие и не всегда умелые деятели. Однако со своей задачей справляются – делают однодневки, то есть более-менее приличное зрелище, которое неплохо продается.

…Есть актеры, которые ведут за собой зрителей. А есть актеры, которые идут за публикой. Это принципиальная разница. Потому что идти своей дорогой и вести за собой публику, находясь в свободном плавании, непросто. Самостоятельных актеров единицы, их можно перечислить по пальцам. Большинство же идет на поводу у публики. И это, на мой взгляд, неправильно, поскольку зрителей тоже надо воспитывать – наша публика нуждается в критике. Ей нужен профессиональный поводырь, чтобы разъяснять, что хорошо, а что плохо, что временно, а что свежо и по-настоящему авангардно.

– На ваш взгляд, наша критика занимается этим?

– Ее практически нет сейчас. Все дело свелось лишь к информационной журналистике. А куда делась аналитика? Почему она исчезла со страниц газет и журналов? Ответа на этот вопрос я не знаю.

– Если вспомнить расцвет русского репертуарного театра, то в чем были его сильные качества?

– Прежде всего в наличии школы. Молодой актер вводился в спектакль и должен был освоить рисунок роли, которую играет большой артист уровня, например Смоктуновского. Не факт, что новичку позволили бы сыграть эту роль на публике, но попробовать, порепетировать, прикоснуться, что называется, к великому – это было святым делом.

И моментально проявлялись навыки, полученные в вузе. В таком театре есть преемственность поколений, традиции. Раньше у таких театров было свое лицо. Это не просто узнаваемый почерк главного режиссера, но еще и образ сформировавшейся труппы.

А еще у каждого театра была своя особенная публика. Например, одни ходили на Таганку, другие – в Малый театр. Сейчас в основном все причесаны под одну гребенку.

Но поскольку театр подобен птице Феникс, то он стремится к возрождению. Пройдет время, и на руинах возникнет что-то новое. Сейчас уже где-то в подвалах, в экспериментальных спектаклях звучат свежие идеи. Пробиваются ростки новых форм. Театр отряхнет с себя отжившее и обновится. В каком виде? Посмотрим.

– Сегодня изменились, наверное, и задачи главного режиссера?

– Раньше режиссеры мыслили на перспективу, выстраивая творческую судьбу артиста на многие годы вперед. Однако сегодня такое качество не востребовано временем. Поэтому практически им не обладает никто. Режиссеры преимущественно мыслят на ближайшие месяцы. Сейчас пришло время спринтеров, а не стайеров. Когда человек бежит на короткую дистанцию, он по-другому распределяет свои силы. Думаю, что и большие личности сегодня особо не требуются – всем нужен быстрый и эффектный успех, с оттенком скандальности, может быть. Востребованы модные персонажи.

Конечно, сейчас есть молодые интересные режиссеры – Константин Богомолов, Кирилл Серебренников… Однако они строят свой театральный мир преимущественно на разрушении прежних правил и ценностей. «Какое время на дворе – таков мессия», – как говорил