Читаем без скачивания Оракул петербургский. Книга 1 - А. Федоров

Сам собой пришел вывод: с Армией необходимо прощаться и привыкать к совершенно незнакомой гражданской жизни. Но что делать с навыками, выработанными с детства, – их же необходимо гасить, иначе они станут врагами в мирной жизни.

Сейчас, сидя на мягком диване и разглядывая Ирочку, Сергеев вдруг неожиданно уловил в лабиринтах извилин, нежно подернутых атеросклерозом, простую, но почти что гениальную мысль: может быть, забавная помесь прошлой воинствующей куртуазности и нынешней откровенной сексуальной всеядностью, есть всего лишь игра генетической памяти.

Явно в нем с возрастом произошла поведенческая реадаптация: агрессивность и маскулинность воплотились в сексуальность и интимную любознательность. Но то и другое помогали решать и профессиональные задачи: он лучше понимал пациентов, страдающих расслаблением воли. Скорее, не на уровне простаты и тестикул прет из военного солдафонский кобележ, а вырывается он из хромосом, запомнивших разнузданное насилие банд скандинавов или вовсе диких татар, навалившихся на славянские села.

Сергеев не сомневался, что поведение индивидуума на восемьдесят процентов продуцируется генным кодом, а не воспитанием. Вот почему, когда Сергеев вырвался из условий казармы и перевелся в сугубо гражданский медицинский институт, где даже не было военной кафедры, он от обилия распахнутых молодых женских сердец просто обалдел.

В состоянии сексуального шока новоиспеченный студент, только что распрощавшийся со статусом заматеревшего волка, находился несколько недель. Но мало-помалу голос плоти начал взывать к разуму: нависла угроза обогащения популяции чрезмерным количеством новорожденных-дальтоников, ибо именно в молодые годы потенциал фертильности перехлестывает мудрость и ловкость применения контрацепции. Здоровье было неистощимым, выносливость отменной и молодежь старалась побыстрее пройти огонь, воду и эластичные (не медные!) трубы.

Опять у Сергеева запрыгали, как шаловливые волчата, исторические реминисценции: война в далекие времена сопровождалась легализованным грабежом и насилованием беззащитных женщин, являвшихся безусловной добычей победителя. Особи мужского пола среди поверженного народа убивались все до единого, оставляли только девочек, девушек и молодых женщин – они становились кто рабынями, а кто наложницами.

Сергеев понял, что именно из дикого атавизма старины и выползала, как гремучая змея, его похоть, имеющая постоянный животный накал. Но цивилизованность, свойственная даже современным русским, приукрасила кобелиную прыть, подчинила ее формуле – "соитие только по обоюдному согласию". И то был первый серьезный шаг к добронравию и христианской культуре.

Сергеев понимал, что истинной любви у поверженной на спину женщины нет, – в ней только просыпалась память рабыни, не смевшей протестовать против воли мужчины-победителя. Чтобы как-то компенсироваться некоторые слишком маскулинные особы придумали технику "наездницы" и пользуют ее в сексуальном рауте. Но это лишь "перенос", сублимация, вялое отреагирование.

Всегда будет существовать скрытая, но постоянная конфронтация мужчины и женщины, – они даже в браке остаются разными (иностранными), до известной степени суверенными государствами. Лучше всего в смысле "компенсации" устроилась скорпиониха, поражающая после полового акта неловкого самца точным ударом ядовитого хвоста.

Сергеев до конца так и не смог понять: если мужчина и женщина созданы с задатками самостийных государств, то для чего заключать брачный союз. Можно ведь ограничиться пактом о ненападении и спокойно ввести амурные отношения в рамки конфедерации.

Только истинная мазохистка изменяет мужу из-за новой, откровенной любви. Обычная самка в большей мере мстит супругу за свое вынужденное рабство. Любовник при этом играет роль психологического фантома и лишь в малой мере объектом истинной сексуальной услады. Так не стоит похотливым мужичкам надувать щеки и выпячивать грудь колесом. Пусть лучше поберегут тестис, конечно, если есть что беречь! Сергеев уловил в себе отчаянный вопль генетической совести и почти что в слух грянул: "Господи! Не в ярости Твоей обличай меня, и не во гневе Твоем наказывай меня" (Псалом 6: 2).

Стареющий эскулап понял давно, еще в период юношеских увлечений воинской доблестью, что многое в России держалось и продолжает выстраиваться на чувствах национализма и милитаризма, сидящих в плоти и крови, теперь уже в генетическом коде, противоречивого этноса, расползшегося по необъятным просторам. Но в таких всемогущих качествах не было четкой мысли и ясного сознания.

Неоднократно вышагивая по брусчатке Красной площади на парадах, жестко печатая прикованной к башмаку сплошной металлической пластиной строевой шаг, он уже тогда понимал отчужденность варварских эмоций от сознания нормального славянина. Так же, как звон шага, усиливающийся искусственным металлическим резонатором, лишь условно был связан с мышцами ног, эмоции варварства отслаивались от души и входили в противоречие с добросердечностью, если угодно, с сентиментальностью, русского характера.

Уже став врачом, он объяснял такой эффект простыми формулами: в национальном генофонде намешано так много различных компонентов, заимствованных у разных этносов, что исчезала понятийная база для махрового, осознанного национализма, может быть, оставалось место лишь для сопливого хулиганства. Милитаризм же россиян был, скорее, исторически выстраданным желанием воскликнуть – "оставьте мою душу в покое"!

Петр Великий, еще круче замешав славянство с иноплеменством, ослабил генетическое притяжение к родине-матери. Выход был найден в попытке заменить силу биологического свойства на социологические зависимости – беспрекословное почитание монарха, вождя, лидера. Большевики эксплуатировали тот же метод, но он подходил только для руководства серым быдлом. Интеллигенты и осколки дворян не принимали такие правила игры.

Уже декабристы показали, что осознание Божественного предначертания в развитие отдельной личности одновременно хоронит и тягу к абсолютизму. Оцивилизовывание толпы привело к формированию психологии независимой личности и, вслед за этим, к обязательному крушению диктатуры КПСС. Оказывается, все происходит в человеческой истории, практически, по единой схеме. Социальные интриги приводят к психологии безумия и, следовательно, к смерти изжившей себя системы.

Трудно сказать, как сложилась бы военная карьера, не решись Сергеев перейти в гражданский вуз. Скорее всего, длительная задержка в казармах вылилась бы в то, что определяется формулой – Не надо гневить Бога! У Сергеева была спасительная ниша: он чувствовал любопытство при изучении профессии и занятиях наукой. От прошлого остался один сакраментальный вопрос: "Как могут в одном человеке уживаться две противоположные страсти – убивать и спасать, лечить и калечить"?!

Видимо, какие-то шутки формирования индивидуального генофонда играли в том главенствующую роль: что-то от разбойников и головорезов из дружин скандинава Олега переплелось и перепуталось с каким-нибудь славянином – монахом, страстотерпцем, колдуном и лекарем. Все последующие поколения предков добавляли каждый раз новые осколки генетического хлама, вновь перекашивая биографии потомков.

Бесспорно, в судьбах страны, народа, каждого человека в отдельности (Сергеев не отделял себя от них) проявлялись усилия и благие намерения Бога, но и ядовитая греховность дьявола. Россия, ее народ – это незаменимые составляющие особого эксперимента, проводимого историей. Чья режиссерская рука, кто сценарист? – не известно.

Очевидны лишь исполнители, проживающие на одной шестой суши. Петербургский оракул с его тайными болотами, живописной природой, землей, пропитанной кровью собратьев, огромными запасами вод, гнуса и микробов – то самое гиблое и, одновременно, спасительное место на Земле, на просторах которого могло, а потому должно было осуществиться, загадочное историческое действо.

Именно о таком действе Святой Иоанн Богослов пишет в своем Откровении (12: 7-9): "И произошла на небе война: Михаил и Ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них, но не устояли, и не нашлось уже для них места на небе. И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним".

Как бы ни было приятно общение с миловидной секретаршей и собственными мыслями, но рано или поздно вас пригласят и в кабинет начальника. Раздался скрипящий рык переговорного устройства, в котором трудно было что-либо разобрать, и Ирина Владимировна растормошила Сергеева призывом очнуться и войти в кабинет главного врача. В дверях святилища Сергеев нос к носу столкнулся с Соловьем В.В. – доцентом с кафедры Орла В.И. Он расценил эту встречу, как не очень доброе предзнаменование. "Какой-то сокрушительный переворот ожидает больницу в ближайшее время". – подумалось отставному профессору.