— Ах, Бесс, — с иронией произнёс виконт. — Неужели тебе — после всего, что мы пережили, — не хочется называть меня Гэррэтом?
Элизабет промолчала. И зачем это Крейтону понадобилось её спасать? Ему этот брак принёс ничуть не больше счастья, чем ей, Элизабет. По сути, Крейтону было бы даже удобнее, если бы Габбинсы с ней разделались. Они ведь и так собирались убить её — даже несмотря на выкуп.
Правда, эти разговоры велись до тех пор, пока Элизабет не узнала о болотной лихорадке. В сущности, Элизабет сама спасла себя, когда стала лечить заболевших детей. Теперь, вспоминая мучительные и страшные дни, она громко судорожно всхлипнула.
Приникнув щекой к колету Крейтона, захлёбываясь от слёз, Элизабет бессвязно поведала ему свою историю.
— Всемогущий господь, — рыдала она, — совсем ещё маленькие детишки, даже младенцы… умирали у меня на руках. Я из сил выбивалась, чтобы их спасти, истратила почти все свои лекарства, учила тамошних женщин тому, что знаю сама, — но ничего не помогало.
Стоны и вопли несчастных матерей до сих пор эхом отзывались в её памяти.
«Цыганская лихорадка» — вот как называлась эта хворь. Чаще всего она оказывается смертельна. В конце из тридцати ребятишек в живых остались только восемь.
Элизабет спасло то, что она уже переболела лихорадкой, но дети — в большинстве своём слабые, рахитичные, вечно страдавшие от недоедания, — оказались совершенно беззащитными перед этой напастью.
— Они были такие беспомощные, — шептала Элизабет, цепляясь за колет Гэррэта, — но видел бы ты, какой беззаветной верой в меня светились их глаза… А потом… а потом… почти все они умерли. Один за другим… один за другим…
Теперь она вцепилась в Крейтона так, словно виконт был единственным якорем в бушующем враждебном море.
И снова плакала, вспоминая уже не только умерших малюток, но и свою сестру Шарлотту, и свою мать, и даже ребёнка, которого у неё, Элизабет, никогда не будет. Она рыдала до тех пор, пока не выплакала все слезы.
В Эксетере Гэррэт разжился адресом врача, который сказал, что у Элизабет ничего серьёзного — ссадины и царапины, не более того. Путешествие можно было продолжать, и виконт, не мешкая, увёз жену в Бристоль.
После того, что приключилось с Бесс, Гэррэт стал беспокоиться за её душевное здоровье. После бурной исповеди в карете она не проронила ни слова. Просто смотрела перед собой в пустоту или, свернувшись клубочком, лежала на самом краю постели — подальше от Гэррэта, — временами забываясь неспокойным сном. Одно хорошо — в переполненной гостинице им удалось найти приличную комнату.
Через два дня, впрочем, Элизабет пришла в себя — настолько, что всей душой возмутилась, узнав, что они находятся в Бристоле.
— Да с какой же стати?
— Что поделаешь, девочка, иногда приходится ездить и в Бристоль, — отозвался Гэррэт, сидевший у её изголовья. — Да, Бристоль — ну и что здесь такого? Я вообще решил отвезти тебя домой. Нашла, понимаешь, на меня такая блажь!
— Но Бристоль ведь в тридцати милях севернее Рейвенволда!
— Рейвенволд? — Гэррэт покачал головой. — Вот уж куда я тебя не повезу. Мы едем домой — в мой родной Чествик.
— Чествик? — Элизабет вскочила, прижимая ладони к ноющим вискам. — Да ведь это в Шропшире, рукой подать от Шотландии! Неужели, сэр, мне нужно напоминать вам, что там в разгаре гражданская война! Нет, в самом деле — какого чёрта мы должны тащиться в Шропшир, если Рейвенволд — вот он, совсем рядом…
Гэррэт даже обрадовался такому бурному проявлению чувств, но всё же решил настоять на своём.
— Видишь ли, Чествик и твой дом тоже — не забывай об этом. Как-никак ты замужем, и от этого отмахнуться тебе не удастся. И ещё… — он впился взглядом в Элизабет, — пора тебе, знаешь ли, познакомиться с моей семьёй!
— С твоей семьёй? — Элизабет с трудом представляла себе семейство, породившее на свет такого распутного проныру, как Крейтон. Признаться, до сих пор она ни разу не вспомнила о том, что у неё есть родственники по линии мужа.
Крейтон скроил ироническую улыбочку, которая её всегда так раздражала.
— А ведь тебе любопытно, согласись? Да это же у тебя на лице написано!
— Это значит, что я готова тащиться через всю страну только для того, чтобы полюбоваться на твоих родственничков? — горячо возразила Элизабет. — А где Гвиннет?
— Она скоро приедет. Я отослал в Рейвенволд Тэнни и Уила с распоряжением, чтобы она готовилась выехать в Чествик. Разумеется, она заберёт с собой все твои вещи.
— Позвольте вам сообщить, сэр, что вы — совершенно невозможный тип. — Элизабет повыше подтянула одеяло над грудью. Неожиданно она заметила, что ворот и манжеты её ночной сорочки украшены кружевами, каких ей прежде не доводилось видеть. — А это ещё откуда? Это не моя рубашка!
— Я купил её, когда ты спала.
— Хотелось бы знать, каким волшебным образом эта рубашка на мне очутилась?
— Никакого волшебства. Я сам её на тебя надел. После того, как основательно вымыл тебя в ванне и присыпал кожу порошком серы…
— Ты меня купал? — перебила Элизабет и, словно пытаясь спрятаться от Гэррэта, натянула одеяло до самого подбородка. — Но этого не может быть! Я ничего не помню…
Крейтон пожал плечами:
— Видишь ли, я решил не дожидаться, пока ты проснёшься, чтобы тебя выкупать. Дело в том, что в твоей одежде блохи просто кишели — впрочем, как и в моей. Сказать по правде, нам обоим — и тебе и мне — хорошая ванна была просто необходима.
Элизабет от изумления открыла рот.
— Блохи? Бог мой! Да у меня в жизни блох не было.
— Должен тебе сказать, что когда я тебя нашёл, они ползали по тебе всюду. И часть милых тварюшек мгновенно нашла пристанище и в моих одеждах. — Гэррэт выразительно поскрёб пятернёй себе голову и ухмыльнулся. — Но ты не беспокойся, мне удалось от них избавиться. Почти.
Элизабет торопливо откинула одеяло, оглядела себя — и охнула от ужаса. Дело было даже не в крохотных красных точках блошиных укусов — руки её, плечи и грудь были покрыты ссадинами, синяками и кровоподтёками, на запястьях багровели следы верёвок. Женщина со стоном откинулась на подушки, стараясь не смотреть на Крейтона.
— Разве можно в таком виде знакомиться с людьми, — всхлипнула она. — Твоя семья… Разве я могу предстать перед твоими родственниками с избитым и обезображенным лицом?
На лице Гэррэта ясно читалось сочувствие. Он отлично понимал, что испытывает сейчас Элизабет.
— Не глупи, — сказал он, помолчав. — Тебе нечего стыдиться. Уверен, мать и сестры не откажут тебе ни в сочувствии, ни в помощи.
