Читаем без скачивания Полька - Мануэла Гретковская

Играю с Полей в прятки. Обнаружив свободное местечко, она вытягивает то ли ручку, то ли ножку (я не различаю, где что). Я почесываю то, что она выставляет. Ручка-ножка моментально втягивается обратно, словно улиткины рожки. Я глажу в другом месте, ожидая появления шаловливого холмика. Почесываю — Поля снова прячется.

Она так близко, а я не могу себе представить, что она существует.

7 февраля

Полчаса на разговор с издателем, договорились встретиться в отеле. В десять — фотосеанс на Бураковской. Издатель опаздывает на пятнадцать минут. Мы торгуемся по поводу прав на книжное издание «Городка». Спектакль почище, чем покупка ковра на марокканском рынке. Издатель вытаскивает счета, демонстрируя, что неминуемо обанкротится, если вложит деньги в «Городок». Охи, вздохи… Мы с Петушком переглядываемся и задаем себе один и тот же вопрос, от которого базарный торг теряет всякий смысл:

— А он нам нужен, этот ковер? — Поднимаемся. Сделать из сериала книгу — затея издателя, не наша.

Наш восточный Шекспир не уходит за кулисы, это было бы слишком банально. Приходится возвращаться, торговаться дальше. Издатель подумает и позвонит через несколько дней.

Верю в Господа Бога, в скрытое от наших глаз. Но не верю зеркалу: опухшие глаза, одутловатые щеки, превращенные макияжем в более-менее приличное лицо. В студии зажигается свет. Из опухшей развалины появляется Женщина. Вылепленная из глины, но не из бурой, а из каолиновой, косметической, а еще — из растертой пудры и румян. Прозрачное платье приоткрывает округлости. Я позирую в черном белье. Ослепленная лампами, вижу за спиной у фотографа Петушка — он присматривает, «чтобы меня не обидели», то есть не слишком накрасили губы, не размазали тушь. Мне хочется заниматься с ним любовью (из-за его взгляда?). Затащить его в ванну.

— Очень хорошо! — восклицает фотограф, обнаружив наконец на моем кукольном разглаженном лице искру желания.

Пауза, можно поправить прическу. Я рассказываю Петушку о своих мыслях. Разумеется, это нереально, в сортир слишком длинная очередь.

— Тебе достаточно объектива, длинного фаллического объектива с вагиноподобным отверстием линзы.

— Нет, не в этом дело. Я полуобнажена, мы глядим друг на друга, а дотронуться не можем… это, наверное, и есть желание.

— Это фотораспутство, солнышко.

В студию вбегает песик фотографа. Аккуратно усаживается на месте модели. Кокетничает, посматривая на нацеленные фотоаппараты.

— Не удивляйтесь, он это обожает. — Фотограф стаскивает псину со сцены. — Суня, ко мне!

— Суня — реинкарнация фотомодели — размышляю я вслух.

— Это невозможно. Модели еще не обзавелись реинкарнациями. Это новое изобретение, и души у них еще новые. Во втором или третьем воплощении такой нарциссизм уже немыслим, — возражает Петушок.

Стилистка скалывает пряжкой мое слишком просторное платье. И вдруг — раз! Швы перемещаются на живот, подскакивают.

— Петр! Смотри, она двигается! — кричу я. Впервые Поля так озорничает. Растягивает платье, сдвигает застежку. Под брюками или одеялом она не показывала, на что способна.

Сестра Петра устроила нам комнату в ассистентской гостинице на Служевце[105]. Польская интеллигенция, обитающая в бетонных клетках. Замурованная современными офисными зданиями. Последняя ниша тоненького четырехпроцентного слоя интеллигенции, наросшего на недоученном тельце народа.

В девять сдаюсь и укладываюсь спать. Приезжает Беата — я воскресаю. Едем в кино на «Де Сада». У Отейя всегда есть в запасе маска человека, как у Гайоса или Кодрата[106]. В ней он способен сыграть кого угодно.

Предостережение божественного маркиза: «И не имей слишком много детей. Ребенок портит фигуру, а через двадцать лет получаешь личного врага».

Что во Франции — маразматическая классика, у нас — стыдливый авангард, заставляющий краснеть университетских профессоров.

8 февраля

В пахнущем котами и канализацией подвале обсуждаем с художником проект обложки к «Польке». В этом подвале рождается большинство обложек польских книг, что, к счастью, никак не сказывается на их качестве.

Я предлагала фотографию обнаженной чувственной негритянки. Но ни в одном агентстве нашей центральноевропейской страны не нашлось снимка голой негритянки. Нет — и все тут. Два или три миллиона фотографий — художественно преломленных задниц и сисек. А обычного выразительного черного тела (или хотя бы загоревшего дочерна) — извините. Компромисс: мулатка. Собственно, она почти белая.

Художник показывает обложку к «Фальшивомонетчикам» Жида. Он сфотографировал на улице рваный плакат с изображением глаза. После выхода книги появился хозяин разодранного ока. Известный телеведущий. Он явился к художнику вместе с адвокатом. Глаз взят (выколот с улицы?) нелегально. Это привело владельца к материальным издержкам. Пластинка с песенками ведущего продавалась хуже, чем ожидалось, — разумеется, потому, что глаз исполнителя ассоциировался у публики с обложкой «Фальшивомонетчиков». Никаких компромиссов, извольте заплатить компенсацию — несколько тысяч.

— Скажем, три? — предложил адвокат графика.

— Давайте. — И ведущий получил гонорар за свое сумасшедшее нахальство.

Идем с Петушком на «Кривое зеркало». Самое настоящее кривое зеркало, грязный коктейль. Для начала резня из «Соломенных псов» Тарантино, потом бездарные цитаты из «Хороших ребят» Скорсезе и фильмов Кустурицы. Предполагалось, что будет смешно, а получилось нагловато. Уходим разочарованные. Беата восхищена тем, как «Зеркало» смонтировано, юную кузину Петушка подкупает изобретательность. Мы спрашиваем девочку, видела ли она хоть один из фильмов, использованных ловкачом-режиссером. Нет — слишком молода.

Заходим в банк, я хочу положить на счет немного долларов. Менеджер банка звонит в центральный офис и смотрит на нас так, словно узрел Бонни и Клайда.

— У вас перерасход в несколько десятков тысяч долларов.

Петушок невозмутим.

— Ерунда. Успокойся, не пугай ребенка.

В Польше все возможно, кто-то нажал не на ту кнопку и проел в моем счете дырку. Кафка. Тюрьма, полиция. Сейчас меня арестуют. Из бизнесвумен превращаюсь в нищевумен. Мы мчимся в центральный банк. Они проверяют: ошибка. Завтра счет разблокируют.

9 февраля

В освещенной весенним солнышком варшавской Праге есть своеобразная прелесть аутентичности, напоминающая Лодзь.

На офисном здании, где находится журнал «Твуй стыль», ни одной таблички. Стеклянная многоэтажка-призрак. Это, наверное, нарушение закона, согласно которому фирма должна иметь вывеску, а также нарушение основ фэн-шуй. Искусство минимализма, скромность миллионера, проживающего в рабочем районе?

Стойка администратора тоже девственно-чиста. У входа огромная, во всю стену, фотография Киселевского[107] — он в ужасе заслоняет ладонью глаза. Кисель в этой стеклянной банке?

Художественный редактор ведет меня на второй этаж, в редакцию. Шлюзы дверей раскрываются с помощью электронной карты — ее приходится засовывать в каждый встречный датчик. Прозрачные стены. Где-то в центре здания — кабинет главного редактора, Царицы-матки, опекающей своих «рабочих пчел», снующих между стеклянными сотами меда, из комнаты в комнату: «бззззззз» — и магнитная карта открывает ворота.

На фотографиях не я, кто-то другой. Мои мысли?

В баре «Стыля» с Малгосей заканчиваем потрошить текст. Петушок виновато признается, что не ощущает укорененности ни в Швеции, ни в Польше.

— Петушкин, у кого в наше время есть корни… растения теперь принято пересаживать, — утешаю я его.

— Но ты возвращаешься в Польшу. — Малгося нажимает на перо.

— Я исследователь девиации, разве можно найти для меня более подходящее место?

Из подсобки доносится характерный, словно популярная застольная песня «Гураль, разве ты не жалеешь…», звук — готовят отбивные.

— Бах, бах. — Серьезное, чуть ли не набожное избиение мяса для национального блюда. Мессия народов, приколачиваемый к кухонной доске — бах, бах.

У Поли не икота, а черта характера — упорство. Отсюда эти ее однообразные скачки, отбивающие мне пупок.

10 февраля

Служевец. В магазинчике, который закутанная в платки продавщица обогревает собственной папиросой, ищу цейлонский чай. Не могу вспомнить, как он выглядит.

— Знаете, такой… его фасуют на Цейлоне.

— Все фасуют в Польше, — хрипит та в ответ.

— О, вот же он, — узнаю я упаковку.

Обиженная продавщица милостиво швыряет мне пять коробочек. В соседнем киоске покупаю билеты на автобус.

Мужик в фуражке железнодорожника ворчит: