нас людьми, и медсестры отделения интенсивной терапии стараются их запомнить. Мы нечто большее, чем набор болезней.
Гвен всего 61 год, но у нее ХОБЛ – хроническая обструктивная болезнь легких, которая осложнилась пневмонией, устойчивой к антибиотикам. Антибиотикорезистентность меня пугает. Я ухаживала за пациентами, которые поступали с относительно незначительными ранами, но в них попадали бактериальные инфекции, устойчивые к лечению или даже неизлечимые. И тогда небольшая царапина становится источником гангрены. Тело поедает себя, а мы можем только пробовать все новые и новые лекарства. Бактерии, грибы и вирусы хитры и умны: это ядерное оружие природы. Всякий раз, когда я вижу отчеты, которые по вполне понятным причинам вызывают панику, – по поводу изменения климата и возможности вымирания человечества – я слышу шепот своего сердца: «А как насчет устойчивых к антибиотикам бактерий?» Вместо бактерий появляется вирус: COVID-19.
У Гвен развился ОРДС (острый респираторный дистресс-синдром), серьезное заболевание легких, вызывающее дыхательную недостаточность, известное в реанимации как «влажные легкие». Мембраны, удерживающие жидкость от попадания в ткань легких, разрушаются, вызывая их затопление. Пациент фактически тонет. Цель лечения с помощью аппарата ИВЛ состоит в том, чтобы обеспечить таким пациентам как Гвен высокое ПДКВ (положительное давление в конце выдоха), что создаст в легких больше места для кислородного обмена. Это немного похоже на надувание воздушного шара. Первая часть самая трудная, и ПДКВ с помощью аппарата для вентиляции позволяет избежать коллапса легких на выдохе между каждым вдохом.
ОРДС всегда опасен для жизни. Те, кто выживает, часто меняются навсегда. Например, у кого-то может быть повреждение головного мозга, почек и легких. Они могут никогда не вернуться к работе. Мы еще много услышим об этом синдроме. COVID-19 приводит к смерти от сердечной и полиорганной недостаточности, которой предшествует пневмонит, похожий на ОРДС. Этот пневмонит может перерасти в полноценный ОРДС, наполнить легкие жидкостью и убить около 50 % пациентов, которые заразились коронавирусом. Что касается остальных 50 %, выживших после этого осложнения, – им еще предстоит столкнуться с последствиями. Я подозреваю, что выживание – это только начало. Как мы все будем жить с осознанием того, что наши близкие погибли такой ужасной смертью? И – что еще хуже – что самые дорогие члены наших семей умерли без нас? Но всегда есть сострадание. Всегда есть надежда.
Когда сердце Гвен останавливается, Стелла тут же оказывается у ее груди. Другая медсестра подкатывает тележку. В реанимации аварийная тележка всегда идеальна, но я была в других отделениях больницы и видела просроченные лекарства и небезопасное оборудование. Я видела там вязальные спицы, карманную книгу сонетов Шекспира и даже банку маринованных огурцов.
Бригада мгновенно оказывается вокруг Гвен и делает все, чтобы спасти ее. Я записываю все: лекарства, время ударов дефибриллятором, ритмы остановки сердца. Гвен – самая больная пациентка в отделении. Ее реанимацией занимаются семь человек, и я уверена, что она этого не переживет. Я продолжаю смотреть на дверь. Ее муж появится в любую минуту и увидит, как его любимая жена ускользает из этого мира, несмотря на все наши усилия. Но я слышу давний голос в своей голове: «Вера – это не знание. Это надежда».
После первого двухминутного цикла Стеллу сменяет другая медсестра. Компрессия грудной клетки – это физически тяжелая работа. Стелла подходит ко мне, чтобы отдышаться, затем берет дефибриллятор. После еще одного раунда мы делаем паузу, проверяем аппарат. Стелла заряжает его, выкрикивает приказ «Всем отойти!», нажимает кнопку, а затем возвращает всех к груди Гвен, и они продолжают работу.
Каким-то образом Гвен выживает. Бригада вздохнула с облегчением: они знают, что ее семья уже в пути. Когда вбегает сын Гвен Дэвид, ее состояние уже стабилизировалось, и его испуганные глаза видят, что она все еще здесь, все еще жива. Я смотрю, как Билл подходит к своей жене, и слегка задергиваю шторы, чтобы они могли уединиться. Мы не знаем, выживет ли Гвен. Возможно, нет. Но Билл всегда будет знать, что он был с ней рядом, держал ее за руку. И в этот момент есть только они. Муж и жена.
Билл наклоняется и целует Гвен, как будто у нее нигде нет ни трубок, ни проводов. Он целует ее так, как будто у него больше никогда не будет такого шанса.
Золотой час
Жестокая и странная правда жизни заключается в том, что все плохое случается одномоментно. Слезы – еще одна странная вещь. Даже когда внутри вас, по ощущениям, больше нет ни капли жидкости, они продолжают течь, как будто внутри еще целая река.
Я так сильно плачу, что у меня пересохли губы, но не могу остановиться. У моих детей – пятилетнего сына и семилетней дочери – слезы тоже текут градом. И каждый раз, когда я смотрю на них, мне кажется, что я худшая мама в мире, самая большая неудачница.
Мы переезжаем из нашего дома в небольшое арендное жилье, и нам помогают два здоровенных грузчика, оплаченных последними деньгами, что у меня есть. Я пишу, ухаживаю за больными, преподаю и планирую работать по 90 часов в неделю. Домашние дела будет вести помощница по хозяйству, поселившаяся в кладовке. Я не знаю, как мы будем платить грабительскую арендную плату (это же Лондон), но я что-нибудь придумаю, я должна. Я не хочу забирать детей из этой школы и из этого детского сада, не сейчас. Кроме того, нам пока некуда идти. Грузчики прекращают свою веселую болтовню, как только видят меня среди наполовину упакованных коробок, мои дети плачут рядом со мной. Они хотят видеть папу. Они хотят, чтобы мы не расставались. Они хотят остаться в своем доме. Но мы не можем себе этого позволить. И мне нечем их утешить. Ни слов, ни энергии – ничего. Я пуста, во мне нет ничего, кроме слез.
* * *
В день похорон моего дедушки по отцовской линии мы с братом едем в Линкольншир. Мой папа тоже при смерти: мы еще этого не знаем, но он умрет на следующей неделе. Наш отец хил и болен, и он опечален тем, что не может пойти на похороны собственного отца. Что за беда, думаем мы, не иметь возможности пойти на похороны близкого человека. Каким-то образом мы с братом умудряемся шутить. Улыбка. Саркастический комментарий. Но это мало помогает скрыть нашу боль.
Мы останавливаемся перекусить и заказываем еду, которую не едим. Говорим о том, как долго наш папа может прожить. Мой брат, самый здоровый человек, которого я знаю, чувствует себя плохо.
