Виктор мне нравился, ужасно нравился. Я с удовольствием встречалась с ним. Никогда, кажется, я столько не смеялась и не веселилась, как в эти два вечера. Но Париж!..
Пока я пребывала в раздумье, Виктор положил свою руку на мою.
— Скажите «да», Саманта. Я хочу, чтобы вы поехали со мной, и отказа не приму.
Раздумье двадцать первое
Я умолкла, ожидая, что Дэвид как-то откликнется, но он молчал. Через некоторое время я продолжила свой рассказ.
Трудно было бы объяснить, что я чувствовала, когда ехала с Виктором в аэропорт Кройдон. Я была очень взволнована при мысли о том, что еду в Париж. И в то же время меня томило странное, болезненное чувство, которое овладевало мною всякий раз перед большими светскими раутами.
Я говорила себе, что должна быть рассудительной и привести в исполнение план, задуманный мною еще в монастыре. Я любила Дэвида, а ведь это был единственный способ заставить его снова полюбить меня и стать для него такой же желанной, как тогда, когда мы познакомились.
Чем больше я размышляла над этим, тем яснее мне становилось, какой скучной я должна была ему казаться; ведь я не понимала и половины того, что он мне говорил, и была несведуща во всем, что выходило за пределы узкого мирка Литл-Пулбрука. Я отдавала себе отчет, что с момента его отъезда в Америку кое-что успела узнать из книг и от Питера, хотя, конечно, все это была лишь капля в море. И вот теперь Виктор, такой веселый и обаятельный, обучит меня любви.
Я твердила себе, что очень счастлива. И тем не менее с каждым часом все более росло во мне это странное болезненное чувство. Но я старалась о нем не думать.
По приезде на аэродром я с интересом узнала, что нам предстоит лететь в Париж на собственном самолете Виктора под названием «Мотылек», который стоял уже наготове около ангара.
Служащие аэродрома относились к Виктору с подчеркнутым уважением. Они поздравили его с рекордом, поставленным им при перелете из Кейптауна в Лондон, и я видела, что механики смотрят на него с обожанием.
До этого я ни разу не летала на самолете, и когда мы поднялись в воздух, Виктор обернулся ко мне и с улыбкой спросил:
— Вы ведь не боитесь, Саманта, верно?
— Теперь уже нет, — ответила я. — Хотя, признаться, поначалу я боялась, что вам так и не удастся оторвать от земли эту громадную птицу.
Он рассмеялся, отнял одну руку от штурвала и сделал ободряющий жест.
— Со мною вы в полной безопасности. А что до меня, то я не могу себе представить большего удовольствия, чем лететь сквозь облака вместе с вами.
Я тоже получала удовольствие. Все было захватывающе интересно, все на земле казалось игрушечным.
Мотор сильно шумел, так что разговаривать было трудно, а потом мы вошли в облака, и уже больше ничего нельзя было рассмотреть.
Лишь когда мы пошли на посадку, мне снова стало страшно. До этого земля была так далеко, а теперь она стала стремительно приближаться, и я подумала, что мы вполне можем разбиться.
Но Виктор плавно посадил своего «Мотылька», и мы немного прокатились по земле, подпрыгивая, как на ухабах, перед тем, как окончательно остановиться.
Когда мы сошли с самолета, на летном поле нас ждал большой автомобиль, и мы покатили из Ле Бурже в Париж. В машине Виктор взял меня за руку и спросил:
— Вы счастливы, Саманта?
— Очень! — ответила я.
Я не вполне была уверена в этом, но, очевидно, ответ мой прозвучал убедительно, потому, что Виктор сказал:
— Я хочу, чтобы Париж вас очаровал. Для меня это самый замечательный город в мире и единственное подходящее место для влюбленных.
При этих словах я подумала о том, суждено ли мне когда-либо побывать в Париже с Дэвидом, а увидев, до чего красив этот город, я мучительно захотела, чтобы он сейчас был со мной.
Мы проехали мимо величественного здания Оперы и свернули на улицу, которая, как мне сказал Виктор, называлась Рю де ля Пэ; она вела к Вандомской площади с высокой колонной в центре.
— Где мы остановимся? — спросила я, и тут же подумала, что об этом мне следовало спросить попозже.
— В отеле «Риц», — небрежно ответил Виктор. — Я всегда там останавливаюсь.
В бюро обслуживания он поздоровался с консьержем и клерком, как со старыми друзьями, и нас провели наверх, в шикарный номер на двоих с окнами, выходящими в тенистый сад. Здесь была громадная спальня и ванная комната для меня и апартаменты для Виктора, а между ними находилась гостиная. Повсюду были цветы, и когда портье принес наш багаж, Виктор дал ему чаевые, а потом, слегка поцеловав меня в щечку, заявил:
— А теперь, Саманта, поедем развлекаться.
Я потеряла счет всем увеселительным местам, куда Виктор возил меня в этот вечер, и где бы мы ни появлялись, у него всюду находились друзья.
Это были бары и рестораны, где нам подавали напитки, а затем, вернувшись в отель и переодевшись, мы отправились ужинать в самый фешенебельный ресторан Парижа, который назывался «Максим». Он напомнил мне клуб «Эмбасси».
Здесь Виктор был знаком с доброй половиной посетителей, и после изысканного ужина мы танцевали под самый лучший оркестр, какой мне только доводилось слышать.
После этого мы поехали в ночной клуб на Монмартре, где смотрели кабаре; на девушках-танцовщицах почти не было одежды.
Мы пробыли здесь совсем недолго, после чего Виктор сказал:
— Это становится скучным. Поедем-ка домой, Саманта.
И вот тут-то, при мысли о том, что мне предстоит, я снова ощутила странный холодок в груди.
Виктор был очень интересным человеком. Мы говорили с ним на самые разные темы, встречались с самыми разными людьми. Из-за этого у меня ни секунды не оставалось для того, чтобы подумать о себе и о том, что мне предстоит, когда мы останемся с ним наедине. И лишь раздеваясь в своей спальне, я вдруг подумала: «Зачем я здесь? Не с ума ли я сошла, приняв приглашение Виктора?»
И впервые мне пришло в голову, что Виктор не сомневается в том, что я женщина искушенная и опытная в любви. Он мог так подумать не только из-за моей внешности, но из-за того также, что я была фотомоделью Джайлза Барятинского, а кроме того, еще и потому, что я позволила целовать себя в первый же вечер нашего знакомства и, нимало не колеблясь, согласилась на предложение отправиться с ним в Париж.
Он наверняка считает само собою разумеющимся, что я занималась любовью с самыми разными мужчинами и, скорее всего, он, так же, как и Дэвид, найдет меня неинтересной и скучной, как только поймет, как мало я искушена в вопросах любви.
Я все больше и больше нервничала и замирала от страха, и сколько ни твердила себе, что должна быть храброй и помнить, что все это я делаю ради Дэвида — ничего не помогало.
