Я сидел, задумавшись, над этой обыденной для войны драмой, когда дверь открыла библиотекарь Наталья Николаевна Прибылова. Она давно работает в «Комсомолке», и я подумал, что она вошла сказать о ком-нибудь из шестнадцати. Но она была бледная:
— Только что сообщили: под Прагой погиб Карл Непомнящий…
Я побежал к редактору. Все подтвердилось. Погибли два журналиста. Карла я хорошо знал. Три недели назад, провожая в Африку друга, мы сидели с ним за столом рядом. Листая обветшалые газеты, я то и дело встречал подпись «Наш военный корреспондент К. Непомнящий».
Теперь Карла нет. Мы хороним товарищей, еще один раз убедившись: журналист всегда на переднем крае…
Эти шестнадцать… Что я узнал о них? О некоторых почти ничего. Виталий Гордиевский и Виктор Кривоногов были до войны журналистами, но ушли воевать солдатами. Они не писали в газету. Редакцию известили о них как о смелых бойцах. Один погиб в окопе, другой умер от ран.
Аркадий Гайдар. Он ушел на фронт нашим корреспондентом. Вот в книжке о нем — удостоверение «Комсомолки» № 0143, помеченное 19 июля 1941 года. А 26 октября Гайдара уже не стало. Обстоятельства гибели стали известны много времени спустя. Я, признаться, только теперь узнал о них в мелких подробностях и особенно ясно увидел, какой необычной закваски был этот большой Человек — Гайдар.
Из пишущих, погибших в войне с фашизмом, две фигуры можно поставить рядом. Экзюпери и Гайдара. При всей несхожести в этих людях есть нечто большое общее. Экзюпери вымаливал для себя боевые полеты. Гайдар, тоже вопреки уговорам, вместе с солдатами лежал в окопе у пулемета и кидал гранаты, когда враги подползали на двадцать шагов. Оба больших писателя погибли солдатами. Дело не только в том, что они считали себя обязанными наравне со всеми держать оружие. Это были люди особого склада: мужественные, искренние и совестливые. Они понимали, что, только испытав наравне со всеми тяжесть и опасность войны и положив свою долю в победу, они смогут писать о войне с чистой совестью…
Все, кого мы вспоминаем сегодня, выполнили свой долг. Это были люди разного характера, разного таланта и разной судьбы. Одни были известными до войны журналистами.
Таким был, например, Михаил Розенфельд — журналист-романтик, объехавший всю страну и окраины, поспевавший всегда вовремя, превосходно писавший и самозабвенно любивший свою профессию. Погиб он в окружении под Харьковом. Последний человек, видевший его, свидетельствует: «Мы попрощались, он оставался таким же, как был всегда: живой, веселый, не терявший надежды».
Там же, под Харьковом, погиб Иван Наганов, державший до этого оборону Одессы и рассказавший об этом читателям «Комсомолки». Под Харьковом его видели в последний раз, «он бежал, держась за броню танка».
Иван Меньшиков летел в партизанский отряд, вез типографское оборудование, бумагу и свое перо, чтобы в тылу у немцев выпускать маленькую «Комсомолку». Горели костры на поляне. Но самолет, видно, подбитый над фронтом, вдруг загорелся и упал на глазах партизан. Так погибали комсомольские журналисты.
В «личных делах» редакции хранятся фотографии «шестнадцати не вернувшихся». Почти все они — молодые люди, не прожившие треть жизни. На одном из листков у меня помечены вместе две фамилии: Лилия Карастоянова и Александр Слепянов. Это муж и жена. Оба работали в «Комсомолке». Александр погиб под Калинином в 42-м, Лилия после этого стала упорно проситься на фронт. Ее послали в партизанский отряд. «Сердечная, заботливая, смелая» — таким был отзыв о журналистке из «Комсомольской правды». Но эта весть имела грустный конец: болгарка, нашедшая в России вторую родину, погибла при неожиданной стычке с фашистами…
Людей нет, осталось только написанное ими, добытое в боях под пулями, на грязных осенних дорогах, в партизанских лесах. Остались репортажи и очерки, написанные у костров, в землянках, в снегу, в мокрых окопах. Все это надо было еще ухитряться передавать, пересылать в Москву. В нашей профессии и в мирное время хватает трудностей. Но одна только мысль, «сколько перенесли люди тогда», прибавляет нам бодрости.
На листке против фамилии Борис Иваницкий в записях первым поставлено слово труженик.
Я посмотрел его снимки в газете — великий труженик, спешивший на войне добывать правду!
По рассказам, он добывал ее ценой риска, переползая из окопа в окоп. О нем рассказывают: «Цепь дрогнула и стала пятиться по дороге. Обезумевший комбат размахивал пистолетом и ничего не мог сделать. Вдруг на помощь к нему кинулся коренастый невысокий человек в очках с толстыми стеклами. В руках у него был высоко поднятый старенький «ФЭД». — Остановитесь! Остановитесь, трусы, буду снимать! Вся страна узнает!.. И, удивительно, остановились, залегли, стали стрелять…»
И еще один труженик войны, в которого я влюбился, читая его газетные очерки и отрывки из дневников, опубликованные недавно.
Скромный, мужественный, лежавший с солдатами в Синявинских болотах под Ленинградом, голодавший вместе со всеми в осажденном городе, он писал в газету, посылал снимки и аккуратно делал трудное по тем временам дело — вел солдатский дневник. Вот они строчки, написанные Николаем Маркевичем.
Последняя запись в большом дневнике. Честная и открытая. «Мне сказали:
— Есть возможность отправиться с воздушным десантом в тыл врага.
Первое мгновенное ощущение — страх. Но сразу же — опасение, что задание может быть передано другому, и гордость — это предложено мне. И я равнодушно говорю: Очень хорошо!»
С того задания Николай Маркевич не вернулся. Бомбардировщик, на котором он вылетал, был подбит.
…Такими были наши предшественники в «Комсомолке».
* * *
А в 16 часов собрались все, кто сегодня работает в «Комсомолке», кто когда-то работал, родные и близкие тех, кто не вернулся. Пришли друзья нашей газеты: генерал-полковник дважды Герой Советского Союза Александр Ильич Родимцев, генерал армии дважды Герой Советского Союза Дмитрий Данилович Лелюшенко, писатель Сергей Сергеевич Смирнов.
Пришли: первый секретарь ЦК ВЛКСМ Евгений Тяжельников, секретарь ЦК ВЛКСМ Александр Камшалов, пресс-атташе посольства Народной Республики Болгарии в Москве Иончо Христов, редактор «Комсомольской правды» во время войны Борис Сергеевич Бурков.
Митинг у монумента открыл главный редактор «Комсомольской правды» Борис Панкин.
Сердечные слова и цветы принесли журналисты своим товарищам, павшим за нашу победу.
Фото А. Дятлова (2014 г.). 28 августа 1968 г.
Плата за выстрел
Так называлась статья в нашей газете семь лет назад. Разговор шел о человеке с ружьем и скудеющей год от года природе. Сегодня статья о тех же проблемах. Мы повторяем заголовок первой статьи, подчеркивая этим нерешенность давней проблемы.
* * *
Прошлой весной я встретил в лесу интересного чудака. Как первобытный охотник, он выслеживал глухарей с луком. Охота на глухаря — одна из самых поэтичных охот. Но даже ружейный охотник чаще всего возвращается без добычи — глухаря взять непросто, к тому же птицы стало до крайности мало.
И вот мы видим охотника, который добровольно во много раз уменьшил и без того малые шансы иметь добычу. И, конечно, за три дня, какие мы провели в лесах на Севере, он ничего не добыл. Ружейники, правда, тоже почти ничего не добыли, но у лесной избы все дружно потешались над лучником. Желая иметь какой-нибудь предлог для стрельбы, предложили:
— А ну, каменный век, давай-ка посмотрим, чего стоит гнутая палка!
В старую шапку с тридцати шагов стрела из многих попыток попала всего два раза. Дробь же превратила мишень в комок ваты и тряпок…
Не будем, однако, смеяться вместе с охотниками и спешить с выводами. Во многих странах охота с луком стала явлением массовым. Известны случаи, когда тренированные современные лучники решались идти даже на крупного африканского зверя. Одиночки с луком появились теперь и у нас. В этом разговоре важен не результат их охоты, а причина появления таких охотников.
С детства для каждого из нас охотник всегда был существом симпатичным. Смелый, ловкий, немного поэт, немного чудак, немного «Мюнхгаузен». Таким же запечатлела его литература: герои Купера, Тартарен из Тараскона, Елеська-охотник, толстовский Брошка, тургеневский Ермолай…
С раннего детства я помню сельского охотника деда Самоху. Рыжий, молчаливый, в нескладной заячьей шапке, он был мишенью всяких насмешек и ходил огородами, чтобы не попадать на язык бабам. Шестилетним мальчишкой я караулил минуту, когда усталый Самоха будет идти с охоты.
Чаще всего Самоха ничего с охоты не нес. Но я с жадным любопытством провожал его и чувствовал: Самоха знает что-то такое, чего никто другой вокруг меня знать не мог. Я робел о чем-нибудь спрашивать. Но дед однажды сам поманил меня. Присев на кучу хвороста, не спеша свертывая цигарку, чуть выпивший дед сказал странные и, может быть, потому до сих пор сидящие в памяти слова: «Смеются, пристают. Ну верно, ничего не добыл. А я теперь не стреляю. Вижу, а не стреляю. Не хочу…»Я ничего не понял. Мне тогда хотелось стрелять. Я выслеживал с рогаткою воробьев, делал самодельные пистолеты из медных трубок. Один из самых счастливых дней для меня был день, когда в мою собственность перешла берданка, принадлежащая сельскому сторожу. Я наловчился сам делать порох, сковородкой катал на полу дробь, и поскольку со свинцом было туго, то дробь рубилась из старых гвоздей. Я стрелял уток и зайцев (сразу после войны дичи было порядочно), но жажда охотиться так была велика, что я выслеживал горленок, бил чибисов и дроздов. За этим занятием на лугу застал однажды меня приезжий охотник. Он взял мою берданку, поглядел и спокойно зашвырнул в воду: «Если хочешь охотиться, заходи, поговорим».
