сойдем раньше. Заодно закажу билет и для Хилари.
— Она уже уезжает?
— Ну… да. Ее тоже более или менее выпроваживают, раз предложили вернуться «позже»! И потом, уж не знаю почему, но она испугана и предпочла бы оставаться под моей защитой, — несколько смущенно признался Адальбер.
Эта новость не доставила Альдо ни малейшего удовольствия, но он слишком многим был обязан своему другу для того, чтобы с ним пререкаться. Он ограничился тем, что заметил:
— Боится? Послушай, уж не прячет ли и она чего-нибудь такого за своими фарфоровыми чашками? Она достаточно красива для того, чтобы быть хорошей шпионкой, а Британский музей — идеальное прикрытие.
— Как видишь, не такое уж идеальное! Впрочем, женщины такого рода вообще не знают, что такое страх. А она всерьез перепугалась… Бедная девочка нуждается в помощи… — твердо заключил Адальбер.
Морозини всегда забавляла и трогала самоотверженная готовность археолога броситься на помощь, но на этот раз благородная черта друга его не восхищала. Взять Хилари с собой — еще куда ни шло, но как убедить ее ехать дальше, когда они сами сойдут с поезда? Вырванная из записной книжки страничка заставляла предположить, что им придется двигаться по минному полю, поскольку кому-то уже сейчас известно, куда они отправятся, покинув Стамбул. И нахальная девчонка, мертвой хваткой вцепившаяся в свою новую игрушку — плюшевого мишку, была им совершенно ни к чему…
Отложив решение этого вопроса на потом, Альдо решил несколько часов поспать в хорошей постели. Он еще успеет сложить чемоданы…
7
ДОЧЬДРАКУЛА
Придя на вокзал, Морозини понял, насколько прав был Видаль-Пеликорн, когда настаивал на том, чтобы ехать Восточным экспрессом: полицейские наблюдали за их отъездом, следовали за ними на расстоянии и не ушли с перрона, пока поезд не тронулся. Конечно, проще и быстрее было бы плыть морем до Варны, а дальше поездом добраться до Бухареста, но Гази распорядился определенно, и приходилось ему повиноваться: Альдо слишком многим был обязан правителю Турции, чтобы позволить себе протестовать. Так что они решили доехать до Белграда, а там пересесть на другую ветку линии, соединявшей Швейцарию с Австрией, Венгрией и Югославией, чтобы попасть в столицу Румынии. Теперь, когда они оказались вне пределов турецкой юрисдикции, руки у них были развязаны, но, разумеется, Хилари Доусон не была посвящена в эти дорожные планы: для нее они все направлялись в Париж.
Однако, поглядев на то, как она боязливо пробирается по вокзалу, ухватившись за руку Видаль-Пеликорна и испуганно оглядываясь кругом, Морозини начал смутно догадываться о том, что произойдет, когда они сойдут без нее в Белграде. И пока англичанка устраивалась в своем одноместном купе (они с Адальбером взяли для себя двойное), Альдо поделился своими опасениями с другом:
— Эта девушка прямо умирает от страха. Как ты думаешь, согласится ли она нас отпустить?
— Почему бы ей нас не отпустить? Я допускаю, что сейчас она, бедная кисонька, ужасно потрясена, но это только здесь, на турецкой земле. Поезд — несомненное продолжение Запада, и здесь она уже почувствует себя в некотором роде дома, особенно на следующее утро, когда пройдет ночь. Мы будем в Белграде завтра вечером, около семи, а сейчас не больше четырех часов пополудни: таким образом, у нее есть двадцать семь часов на то, чтобы прийти в себя. Тем более что я бы очень удивился, если бы в поезде не оказалось одного-двух англичан. На этой линии всегда хоть несколько человек да попадется…
— Хватит! Мне кажется, ты своими рассуждениями пытаешься сам себя уговорить! Не знаю, в какой стадии сейчас находится ваш роман, но мне очень жаль, что в Белград мы приедем не посреди ночи: мы бы сошли с поезда, пока она спит, и дело было бы сделано. А мы приедем туда как раз после чая, и нам никак не удастся уйти по-английски…
Адальбер с досадой передернул плечами:
— Что тебе только в голову приходит! Говорю тебе, все пройдет как нельзя лучше. Мы договоримся встретиться в Париже или Лондоне, только и всего. Хилари, конечно же, нас поймет. Эта самая скромная девушка из всех, кого я знаю…
Может быть, она и была самой скромной — и то еще, как поглядеть! — но что она была самой трусливой — это уж точно. Когда Адальбер заговорил на волновавшую друзей тему в вагоне-ресторане, она застыла с устрицей в руке, а ее большие голубые глаза немедленно наполнились страхом и слезами одновременно. Морозини, который был более или менее к этому готов, задумался над вопросом, в чем же, собственно, состоит прославленная британская невозмутимость. Во всяком случае, Хилари этой добродетели явно была лишена начисто.
— Вы хотите меня бросить? — тихим, сдавленным голосом прошептала она.
— Речь вовсе не идет о том, чтобы бросить вас, Хилари. Просто-напросто мы на время расстанемся с вами в Белграде, чтобы уладить одно важное дело, а вы доедете до Парижа и там нас подождете, или, если вас это больше устраивает, возвращайтесь в Лондон, а я приеду к вам туда.
— Вы хотите, чтобы я осталась одна в этом поезде?.. О, Адальбер, я никогда не смогу…
— Однако вы же ехали в нем одна, когда направлялись в Стамбул? Никто же не обещал вам, что вы встретите защиту в лице Адальбера! — взорвался Морозини.
Она бросила на Альдо убийственный, полный негодования взгляд:
— Это вовсе не одно и то же! Тогда я была просто пассажиркой, одной из многих, затерянной в людской толпе. Никто меня не знал… А теперь все изменилось!
— Не понимаю, в чем перемена.
— Вы разве уже забыли о том, как мы выехали из Константинополя? Нас, можно сказать, выставили под полицейским надзором. И кто вам сказал, что против нас не замышляют что-либо подобное в самом поезде?
— Для этого нет никаких причин. Власти убедились, что мы отбыли, как нам было предписано. И на этом все закончилось!
— Боюсь, вы — неисправимый оптимист! И вообще, зачем вам выходить в Белграде?
— Вам уже было сказано, — проворчал Морозини. — У нас там дело, которое надо уладить.
— В таком случае все очень просто: мы все втроем выйдем в Белграде, вы уладите свое дело, и мы поедем дальше следующим поездом…
— Нет, все далеко не так просто: мы в Белграде не останемся.
— Вот это мне совершенно безразлично, если только я останусь с вами. Куда вы, туда и я…
— Но это может оказаться опасным, — предостерег ее Морозини, вспомнив о страничке, вырванной из его записной книжки.
— Не имеет значения! Любую опасность вполне можно пережить,
