— Я был счастлив, — признал Ламент. — А иногда — только притворялся, что счастлив. Занимал себя чем угодно, потому что это отвлекало меня от тревожных мыслей. В то время я этого не понимал, но уже тогда я искал то, чему мог бы посвятить жизнь. Я думал, что нашел свою цель в тебе, но ошибался.
— А теперь ты счастлив? — прошептала Фелиция.
— Иногда, — ответил Ламент. — По крайней мере, моя жизнь имеет смысл.
— Но ты так одинок!
— Со мною Бог.
— И этого достаточно?
— Иногда.
— Нам было так хорошо тогда, — повторила Фелиция. — У меня никогда не было такого любовника, как ты. Который бы так заботился о любой мелочи…
— Но тебя всегда больше волновало твое положение принцессы, а не наша любовь, — упрекнул ее Ламент. — Как бы крепко я тебя ни обнимал, ты всегда удерживала меня на расстоянии. И еще… ребенок.
— Мне пришлось сделать аборт. Если бы отец узнал о нас, о ребенке, то скандал…
— Ты даже не сообщила мне, пока не стало слишком поздно.
— Ты бы попытался отговорить меня. А я не хотела, чтобы меня отговаривали. Тебе вообще не полагалось знать.
— Но кто-то проболтался, — сказал Ламент. — Кто-то всегда пробалтывается. Аборт оказался для меня последней каплей. Я продолжал убеждать себя, что ты изменишься, что я смогу тебя переделать. Но ты всегда оставалась дочерью своего отца. Нас разделяло происхождение и вероисповедание. Ты никогда не понимала, насколько важна для меня вера. Иначе ты не смогла бы сделать того, что сделала.
Пальцы Фелиции сжали руку Ламента чуть крепче.
— А герцог знал о нас? — спросил Ламент.
— Разумеется, милый. — Фелиция выпустила изо рта безупречное колечко дыма и проводила его взглядом. — Папенька взял себе за правило знать подобные вещи. У него было больше шпионов внутри дворца, чем снаружи. Пока наш роман не стал достоянием общественности и не представлял угрозы его репутации, ему было плевать. Он никогда не считал тебя опасным. Что такое — мелкий дворянин, больше интересующийся религией, чем политикой! В папенькиных глазах — идеальный компаньон для младшей дочки.
— Но он никогда не знал о…
— Беременности? Нет. При малейшем подозрении он предал бы тебя медленной и мучительной смерти.
— Ты же знала, что мне будет смертельно больно, когда мне сообщат о твоем аборте.
— Мне пришлось быть сильной, — отозвалась Фелиция. — Ради нас обоих.
— Это был мальчик или девочка?
— Я не спрашивала. — Фелиция выбросила окурок и прикурила новую сигарету. Ее пальцы чуть заметно дрожали, когда она вставляла сигарету в изящный мундштук. — Я и не предполагала, что это оттолкнет тебя. Никогда не думала, что ты покинешь меня и дворец… И все, что у нас было.
— А если бы предполагала, — медленно произнес Ламент, — ты бы все равно это сделала?
— Да, — ответила Фелиция. — Я всегда умела делать то, что необходимо.
— И теперь ты — королева, а я — Пешеход, и мы дальше друг от друга, чем когда-либо. — Ламент тяжело вздохнул. — У нас было столько надежд и планов, у тебя и у меня. Мы и представить не могли ничего подобного.
— Между прочим, именно ты удрал в монастырь! — язвительно напомнила Фелиция. — Бросил титул, земли, деньги, только бы протирать коленки вместе с кучкой зануд. Даже не заглянул попрощаться! Мне пришлось собирать сплетни!
— Ты бы попыталась отговорить меня, — ответил ей Ламент. — А я не хотел, чтобы меня отговаривали.
Фелиция фыркнула:
— Меня ни в одно из подобных мест калачом не заманишь. Ритуалы, и дисциплина, и холодные ванны в неурочные часы. Если бы Господь хотел, чтобы мы столько молились, он бы даровал нам не только коленные чашечки, но и коленные подушечки.
— Я отправился туда в поисках душевного покоя.
— Нашел?
— Думаю, да. На некоторое время. Пока не настала Долгая ночь и не пришли демоны. Уверен, остальную часть истории ты знаешь. Все ее знают.
Фелиция остановилась, и Ламент остановился вместе с ней. Она повернулась к нему лицом, и они долго-долго смотрели друг другу в глаза.
— Ты — единственный, кого я по-настоящему любила, — негромко проговорила Фелиция. — Единственный, кто что-либо значил для меня.
— Но недостаточно, чтобы выйти за меня замуж, — возразил Ламент.
— Отец никогда не позволил бы нам пожениться. Он бы отправил тебя в ссылку или убил.
— Мы могли бы бежать вместе.
— Нет, — ответила Фелиция. — Я не могла отказаться от жизни, которую настолько ценила.
— Знаю, — проговорил Ламент. — Я понимал это даже тогда.
— У тебя седые волосы, — Фелиция выглядела удивленной. — И лицо гораздо старше моего, хотя нас разделяет всего несколько лет.
Она уронила мундштук на пол и обеими руками откинула длинный плащ Пешехода, чтобы добраться до рубашки. Ламент стоял неподвижно, пока она расстегивала пуговицы одну за другой и раздвигала полы рубашки, чтобы взглянуть на обнаженную грудь.
— И здесь тоже… седые. И сколько шрамов, сколько боли! Бедный ты мой. Когда-то у тебя было такое красивое тело.
— У каждого шрама своя история, — сказал Ламент. — Это награды Божьих войн. Я был очень занят на службе у Господа моего.
— Иисусе, что же мы с собой сделали? — воскликнула Фелиция. — Сказке не полагается иметь такой конец. Я — вдова другого человека, и ты — женатый на своей религии. Разве наши желания не имеют больше никакого значения?
— У Бога на каждого свои планы, — ответил Ламент. — Я должен верить в это, иначе сойду с ума. Тьма — реальна, значит должен быть и реальным свет.
Фелиция отвернулась, в глазах у нее блестели слезы, которых она и не пыталась скрыть. Ламент застегнул рубашку.
— Ты думал обо мне после отъезда? — наконец спросила королева.
— Я вверил себя Господу.
— Я не об этом спрашиваю.
— Разумеется, думал, Флисс. И всегда буду думать о тебе. Но я посвятил себя делу, которое означает для меня нечто большее, чем сама жизнь. Я — Пешеход, Гнев Божий в мире людей. Человек, которого ты знала, может быть только малой частью этого.
— Итак… — произнесла Фелиция, поворачиваясь к нему. Глаза ее были сухи и губы плотно сжаты. — Что же привело тебя в Лесной замок спустя все эти годы?
— Флисс…
— Зачем ты сюда пришел?!
— Голос сказал мне, что я нужен здесь. Что я должен отправиться в Опрокинутый Собор и вернуть его Богу. Очистить его. Фелиция, мы выстроили свои жизни по собственному выбору, и для любви, которая у нас когда-то была, больше нет места. Ты — королева, я — Пешеход, и другого нам не дано.
— А ты перестал бы быть Пешеходом ради меня? — еле слышно прошептала Фелиция.
