— Мы едем, — стояла на своем Лунд. — Бенгт запланировал на завтра вечеринку в честь новоселья.
Ее мать гладила. Сама Лунд собирала вещи, втискивала их в раскрытый чемодан, давила, сжимала, готовая сесть на них сверху, если будет нужно.
— А что, если…
— Марк! Не может быть никаких «если»! Завтра мы уезжаем. И бабушка поедет с нами на несколько дней. И никаких «если»!
Зазвонил телефон. Бенгт, встревоженный.
— У нас все прекрасно, — сказала ему Лунд. — Все под контролем. Завтра вечером увидимся. Мы уже почти закончили сборы… — Она прикрыла динамик телефона рукой, шепотом велела Марку: — Складывай свои вещи!
Потом ее отвлек звонок в дверь. Вибеке пошла открывать. Лунд повернулась посмотреть, кто там. В прихожей стоял Троэльс Хартманн в черном пальто и выглядел как политик с головы до ног.
Бенгт произнес что-то, она не расслышала.
— Конечно же я слушаю, — сказала Лунд.
Она ушла с телефоном в другую комнату и оттуда наблюдала за тем, как Вибеке и Хартманн складывают только что выглаженную скатерть для нового дома в Швеции.
Новая жизнь.
— Бенгт, — сказала Лунд, — извини, мне нужно идти.
Когда она вошла, Вибеке спрашивала Хартманна:
— Так вы следователь?
— Нет, — сказал Хартманн, держа уголок длинной белой скатерти.
— Вы ни разу в жизни не складывали скатерть, — заявила Вибеке, качая головой. — Это сразу видно. Смотрите…
— Мама, я думаю, у Троэльса Хартманна нет на это времени.
Вибеке от удивления открыла рот:
— Хартманн? — Она оглядела его сверху вниз. — На портретах вы совсем другой.
В кухне, куда они ушли, чтобы поговорить, он разочарованно воскликнул:
— Вы обещали держать меня в курсе!
— Я не давала таких обещаний.
Она положила на тарелку кусок хлеба, намазала его маслом, положила сверху сыр и с аппетитом стала жевать бутерброд.
— Сейчас ваши подозрения пали на одного из учителей. Почему я узнаю об этом последним и узнаю не от вас?
С полным ртом она спросила его:
— Почему вы скрыли от нас личное дело Кемаля? Где сотрудничество и содействие?
Он без слов замотал головой.
— Мы просили информацию обо всех учителях, Хартманн. Почему это не было сделано?
— Я в первый раз об этом слышу, поверьте!
— Как так могло получиться? Вы же там босс, правильно?
Она закончила ужин, поставила тарелку в раковину, включила воду.
— Да, понимаю, некрасивая ситуация. Что вы хотите от меня?
Приподняв бровь, она посмотрела на него, потом взялась за полотенце, чтобы вытереть посуду.
— Сотрудничества.
— Я стараюсь! Я понятия не имею, почему вы не получили то дело. — Потом, уже тише: — Не знаю, но у нас что-то происходит. В моем штабе что-то… или кто-то…
Лунд стало интересно:
— Да?
— Никаких точных данных у меня нет, — признал Хартманн. — Но кто-то шпионит за нами, подглядывает. Да, это выборы. И мы готовы к тому, что полетит грязь, но… — Он посмотрел на нее внимательно. — Если кто-то проник в нашу компьютерную систему, это же преступление.
— Если…
— Я подозреваю что-то в этом роде. Вы могли бы заняться…
— Я занимаюсь делами об убийстве, — перебила его Лунд. — И сейчас я пытаюсь узнать, кто изнасиловал и убил молодую девушку. Офисные проблемы — не мой профиль. И мне нужно личное дело учителя по фамилии Кемаль.
— Ладно. — Он был зол. И в отчаянии. — Я раздобуду его для вас. Должен же быть дубликат. Где-то.
— Чем он вам так важен, этот Кемаль? — спросила она.
— Он — одна из ролевых моделей в нашей программе интеграции. Помогает молодым иммигрантам, которые попали в беду. У нас есть партийные архивы, там вся эта информация хранится. Он…
— Значит, если преступник он, ваша репутация пострадает. В этом все дело?
Хартманн посмотрел на нее с неприязнью.
— Если он это сделал, то ваше избрание под вопросом. — Она взяла с блюда яблоко, передумала, вскрыла упаковку с чипсами. — Вы потеряете голоса.
— Вы невысокого мнения обо мне, как я посмотрю.
Лунд протянула ему чипсы.
— Если он убийца, то говорить не о чем, — сказал Хартманн. — Никто в моем штабе не будет стоять у вас на пути. Я просто хочу знать.
— И это все?
Лицо Хартманна немного разгладилось.
— Да, больше мне ничего от вас це надо. Ваша очередь.
Она засмеялась:
— Это что, игра? Мне нечего вам сказать. Кемаль — одна из линий расследования. Есть ряд вопросов, на которые мы ищем ответы. Где он был…
— Ладно. Я распоряжусь, чтобы его отстранили от работы.
— Вы не можете этого сделать. У нас нет достаточных оснований для его ареста.
Лунд достала из холодильника бутылку молока, открыла, понюхала, налила себе стакан.
— Его рано отстранять, — повторила Лунд. — Я знаю, вы хотите услышать от меня «да» или «нет». Но я еще не знаю.
— Когда?
Лунд пожала плечами:
— Завтра я передаю дело своему коллеге.
— Ему можно доверять?
— В отличие от меня?
— В отличие от вас.
Она подняла стакан молока, словно говорила тост:
— Ему можно доверять. И он вам очень понравится.
Одиннадцать вечера. В кабинете Хартманна в голубом сиянии гостиничной вывески его ждала Риэ Скоугор. Ей хватило одного взгляда.
— Все так плохо?
Он швырнул пальто на стол:
— Точно не знаю. Лунд не говорит ничего конкретного. Возможно, они считают, что это он. Она просто не хочет говорить.
Скоугор посмотрела на экран своего ноутбука:
— Фотографии, которые были сделаны в клубе, уже пошли в печать. Я не могу это остановить. Но никто же не знает, что учителя подозревают, как и ты не знал, когда пожимал ему руку.
— Кто спрятал его личное дело?
— Еще выясняю.
Она бросила на стол пачку пилотных рекламных плакатов: смуглые лица рядом с белокожими, улыбаются, все вместе.
— В следующем раунде кампании мы планировали сделать акцент на интеграции. Мы уже много говорили о нашей программе и о ролевых моделях. Придется все изменить, мы выберем другую тему, перестанем использовать эти термины. И будем продвигать остальные аспекты кампании, когда все стихнет.
— Завтрашние дебаты…
— Я отменю их. А иначе это будет шикарный подарок Бремеру. Сейчас сделаю пару звонков.
Скоугор отошла к своему столу, сняла трубку.
— Нет. — Хартманн смотрел на нее. Она продолжала набирать номер. Он приблизился, положил трубку на рычаг. — Я сказал «нет». Дебаты состоятся.
— Троэльс…
— Это всего лишь один человек. И пока он только подозреваемый, ему еще даже не предъявили обвинение. Даже если он в самом деле преступник, это ничего не говорит о других ролевых моделях нашей программы. Они столько трудились, столько всего сделали. Я не позволю, чтобы их оклеветали.
— Прекрасные слова! — крикнула она в ответ. — Надеюсь, они помогут тебе, когда мы проиграем.
— Это не слова, это мои убеждения. Я должен делать то, во что верю…
— Мы должны победить, Троэльс. А иначе кому какое дело, во что ты веришь.
Он был в бешенстве. И жалел, что не выплеснул хотя бы часть эмоций на Лунд, пока та наблюдала за ним огромными сияющими глазами, жуя бутерброд и прихлебывая молоко.
— Мы в долгу перед ними. Они днями и ночами возятся с этими подростками, решают проблемы, душу вкладывают. Работают так, как тебе и не снилось. И мне тоже. — Он отыскал на столе подшивку, бросил ей. — Наша программа эффективна! У нас есть статистика. Есть доказательства.
— Пресса… — начала она.
— К черту всю эту прессу!
— Они растопчут нас, если это сделал он! — Она встала, подошла к нему, обняла. — Они уничтожат тебя. Как уничтожили твоего отца. Это политика, Троэльс. Оставь красивые слова для речей. Если мне придется залезть в грязь, чтобы посадить тебя в кресло мэра, я залезу в грязь. Это моя работа, за которую ты мне платишь.
Хартманн отвернулся, посмотрел за окно, в ночь.
Ее рука коснулась его волос.
— Поедем ко мне, Троэльс. Там мы обо всем поговорим.
Краткое молчание повисло между ними. Миг нерешительности, миг сомнения.
Потом Хартманн поцеловал ее в лоб:
— Тут не о чем говорить. Мы будем действовать, как запланировали. Все как решили: плакаты, дебаты, программа интеграции, ролевые модели. Ничего не меняем.
Ее глаза были закрыты, пальцы сжимали бледные виски.
— Тот чиновник, что принес тебе личные дела учителей… — произнес Хартманн, собираясь уходить.
— Да?
— Найди окно в моем расписании. Завтра. Хочу поговорить с ним.
Суббота, 8 ноября
Лунд прикалывала к доске фотографии Кемаля и слушала Майера, который зачитывал то, что сумел узнать. В кабинете десяток сотрудников отдела, Букард во главе стола, на ногах.
— Родился в Сирии, в Дамаске. Семья бежала из страны, когда ему было двенадцать лет. Его отец — имам, часто посещает копенгагенскую мечеть.
