— Я же, как видишь, живой. Две заброски и не одной царапины.
— Ушлый, выходит.
— Ты как вроде тоже не соплежуй. Бегать не надоело? Третьего раза может и не быть.
— Заботу проявляешь.
— Предлагаю подумать. В лагере одна дорога — вперед ногами. А у тебя так точно.
— Эт мы еще посмотрим, кто вперед. Под Сталинградом вам всыпали, так что… — зло бросил Коваль и осекся. В его глазах промелькнул испуг.
Это не укрылось от Петра: «Да, Иван, ты тоже не железный. Все хотят выжить, и ты тоже, даже в этой живодерне. Но в шпионы не рвешься. Про сук правильно сказал. Как говориться, сколько шпионской веревочке не виться, все равно конец будет. Остался в тебе наш — советский стержень. Такой мне в абверовском зверинце и нужен. Как только тебя убедить в него податься?! Ты не трус, но помереть в штрафном боксе или быть растерзанным собаками никто не захочет. Дать понять, что в лагере ты обречен, а значит, абвер для тебя — единственный шанс».
Бросив на Коваля испытующий взгляд, он взял со стола его карточку, потряс в воздухе и спросил:
— Видишь это?
— Ну.
— Вот красный уголок?
— И что с того?
— По красноте проходишь.
— Что значит по красноте?
— Больно дерзкий. Порядок нарушаешь. За что избил Сычева?
— За то, что крыса! Сука, последнее у доходяг таскал! — с ожесточением произнес Коваль.
Петр оживился — даже в лагере Иван не оскотинился и пытался постоять за слабого.
— Оно, конечно, сволочей надо давить! — обронил Петр.
У Коваля брови полезли на лоб. Чего-чего, но такого от абверовца он не ожидал и пробормотал:
— Че-то я тебя не пойму, куда ты клонишь.
— Этим, Иван, ты мало чего добьешь, только сильнее себе петлю на шее затянешь, — продолжил Петр.
— Так мне теперь им задницу лизать?
— Это уж тебе решать.
— Вот уж хрен! Мы еще посмотрим, кто раньше сдохнет, — упрямо твердил Коваль.
— Не хорохорься, Иван! Здесь, — Петр снова потряс его карточкой, — столько написано, что долго не протянешь. Абвер — твой последний шанс. Если дураком не будешь, то не пропадешь.
Последние фразы заставили задуматься Коваля. Он заерзал на табуретке и, избегая взгляда Петра, спросил:
— Шо от меня надо?
— Пока согласие на службу в абвере, — не стал углубляться в тему Петр, двинул по столу бланк подписки о сотрудничестве и предложил: — Прочитай и распишись.
Иван подсел к столу и склонился над документом. Его содержание вызвало болезненную гримасу на лице. Минуту-другую в нем шла мучительная борьба. Петр с нетерпением ждал, чем она закончить и, когда Коваль потянулся к ручке, с облегчением вздохнул. Макнув ее в чернильницу, Иван чужим голосом спросил:
— Чего и где писать?
Петр подался к нему и подсказал:
— Видишь в самом низу прочерк.
— Ну…
— Там поставь свою фамилию и распишись.
Коваль медленно вывел их и вопросительно посмотрел на Петра.
— Еще ниже, где кавычки, впиши псевдоним — любую фамилию или имя.
— Кличку, что ли?
— Клички у жуликов и собак, а ты будешь разведчиком.
— Разведчик? Хрен редьки не слаще, — мрачно произнес Коваль и, написав псевдоним, возвратил подписку Петру.
Он сложил ее в папку. Иван проводил ее тоскливым взглядом.
— Не переживай. Бумага, она, как говориться, все стерпит, но не все определяет, — успокоил он и, завершая разговор, посоветовал:
— Пока наш шеф договорится с комендантом о твоем переводе дня два-три уйдет, поэтому на рожон не при, иногда лучше выждать — пользы будет больше.
Коваль ничего не ответил, поднялся с табуретки и спросил:
— Я могу идти.
— Да, — отпустил Петр и вытащил из стопы следующую карточку военнопленного. Всего из 143 он отобрал 23. Беседы с будущими кандидатами в агенты абвера затянулись допоздна. Остановил их Бокк. Ему надоела рутинная работа. Остальные инструкторы к этому времени уже закончили ее. В группу они возвратились, когда ужин подходил к концу. Петр не пошел в столовую, так как чувствовал себя будто выжатый лимон и отправился в общежитие, не раздеваясь, рухнул на кровать и попытался забыться. Но лагерь не отпускал его: в памяти вертелся калейдоскоп измученных лиц и тех девяти, согласившись на сотрудничество с абвером. Он не осуждал их: война на свой лад безжалостно кроила судьбы командиров и рядовых, партийных и беспартийных.
Следующий день не принес Петру облегчения. Штайн все туже закручивал гайки: отменил все увольнения, а воскресенье сделал рабочим днем. Среди инструкторов нарастал ропот, трое написали рапорта на перевод в полицию. Это его не остановило — обстановка на фронте требовала от абвера информации и еще раз информации. Войска Северо-Кавказского и Закавказского фронтов с двух стратегических направлений атаковали группу армий «А» фельдмаршала Клейста, оккупировавших Кубань и предгорья Северного Кавказа. Гитлеровцы оказывали отчаянное сопротивление, но не устояли под напором советских войск и начали отступление. Надежде Гитлера добраться до вожделенной грозненской и бакинской нефти не суждено было сбыться. К 24 января 1-я танковая и 17-я сухопутная немецкие армии и входящие в их состав румынские и словацкие дивизии, понеся в боях тяжелые потери, оставили Ставрополь, Сальск и заняли оборонительные рубежи по линии Белая Глина — Армавир — Лабинская.
В этих условиях Штайн вынужден был до минимума свести подготовку разведывательно-диверсионных групп и, не считаясь с потерями, пачками забрасывал за линию фронта. Гемприха в Запорожье, а тем более Берлин, мало интересовали десятки бесследно сгинувших агентов. Они и Клейст требовали от него только одного: на каких направлениях и какими силами русские нанесут очередной удар. Поэтому Штайн не сидел на месте, а сутками мотался по пунктам заброски и лично контролировал отправку диверсантов и шпионов.
В те последние январские дни сорок третьего в штабе группы было хоть шаром покати. Оставшийся за Штайна обер-лейтенант Краузе тоже не давал покоя никому и потребовал, чтобы Петр и Шевченко немедленно обеспечили переброску за линию фронта двух групп диверсантов. Полдня у них ушло на сборы, и с наступлением темноты, чтобы не попасть под бомбежку советской авиации, они выехали в сторону станицы Афипской. Там их ждали фельдфебель Бокк и инструктор Коляда, дальнейший путь до пункта переброски им пришлось продолжать пешком.
Заброшенный в предгорьях казацкий хуторок стал последней точкой маршрута. От него до линии фронта было рукой подать. Война обошла его стороной. Все, что не смогли унести с собой хозяева, сохранилось в целости и сохранности. Выставив часовых, Бокк распорядился, чтобы диверсанты заняли здание бывшей конторы отделения плодосовхоза, а сам с инструкторами расположился в хате. Коляда, накануне принимавший группу, возвратившуюся из разведки, хорошо знал, где и что находится на хуторе. Несмотря на кромешную темноту, он быстро нашел поленницу дров, вместе с Петром натаскал в хату и растопил печку. Шевченко тоже времени даром не терял: пошарил по полкам, обнаружил чайник и сбегал за водой к колодцу.
Сухие дрова быстро разгорелись. Пламя утробно загудело в печной трубе. Его отблески падали на их, посиневшие от холода лица, и плясали в окне. Бокк, опасаясь пули русского снайпера, распорядился завесить его плащ-накидкой. Прошло немного времени, и сырость, которой пропитались стены, отступила. Весело засвистевший чайник поднял настроение. Не сговариваясь, они сняли сапоги, развесили на веревке промокшие портянки и собрались за столом. Из рюкзаков на свет появились галеты, банки тушенки и кружки. Шевченко добавил к ним фляжку со спиртом, сало и, обратившись к Бокку, спросил:
— Лечиться будем, господин фельдфебель?
— Надо, по такой погоде легко воспаление легких подхватить, — поддержали его Петр и Коляда.
Бокк шмыгнул носом, ничего не ответил и двинул кружку по столу. Шевченко разлил по ним спирт и вопросительно посмотрел на него. Тот плеснул в нее воды из чайника и произнес тост:
— За успех операции!
— За успех! — присоединились к нему инструкторы.
Петр одним махом выпил. Обжигающий огонь опалил рот и гортань. Спеша погасить его, он запил водой и закусил тушенкой. Холодная дрожь, сотрясавшая тело, быстро прошла, приятное тепло разлилось от груди к животу, а в голове зашумело. Бокку не помогла и вода, спирт дал о себе знать, и он зашелся в кашле. По его щекам катились слезы, а с губ срывалось:
— О, русский шнапс!
— Господин фельдфебель, надо ще трохи выпить и пройдет, — предлагал Коляда.
— Нет-нет! — в ужасе воскликнул тот и замахал руками.
— А если под хорошую закуску? — Шевченко не терял надежды выпить и, не дожидаясь ответа, принялся кромсать тесаком шмат сала и резать на куски хлеб, потом все это сложил на сковороду и поставил на печку. Прошла минута-другая сало аппетитно зашкварчало, а в воздухе разлился душистый запах хлеба. Здесь Бокк не устоял и под такую закуску разрешил выпить, а потом уже отправился проверять пост и готовность диверсантов к выходу на маршруты.
