Каждый из этих планов претендовал на универсальность: так и во времена крушения Pax Romana существовало несколько проектов переустройства сознания Европы — помимо планов готов или бургундов, помимо логики мелких землевладельцев существовала также христианская доктрина, которая наряду с другими претендовала на глобальный план изменения общества. Все эти проекты состоялись.
«Классика на природе», прусский порядок, призрак коммунизма, бродящий по Европе, — это все разные названия одного и того же явления: пользуясь выражением Гегеля, данное явление следует назвать «мировым духом». Всякий пытался определить мировой дух, выразить его через арсенал понятий, каковым располагал. Однако цель разнородных усилий сходна: все тщились гальванизировать титаническую мощь западной цивилизации. Это не имеет отношения ни к смене цивилизаций (модель Тойнби), ни к угасанию активности этноса (теория Гумилева), ни к закату цивилизации (прогноз Шпенглера). Речь об ином: история Запада подобна истории феникса, она приходит к концу, сгорает и тут же возрождается из огня; то, что в исторических циклах именуется «возрождением», есть оживление античного проекта; внутри данной западной цивилизации, рефлективно-традиционной, и строились рассуждения.
К конкурентам-спасителям относились ревниво. Маркс выделял Луи Наполеона как объект особого презрения, и Бисмарк тоже Наполеона III презирал; так Пушкин концентрировал презрение на историческом писателе Булгарине, а Гоген специальным образом не любил салонных импрессионистов — большой мастер не терпит профанаций.
Трудно отрицать влияние Бисмарка на мировую историю, однако многим показалось, что Маркс повлиял на мир сильнее всех прочих: он в корне изменил историю человечества. Впоследствии выяснилось, что изменения относительны, и тогда на Маркса обиделись. Бисмарк, как полагает большинство, был человеком ответственным, хотел разумного; а Маркс — шарлатан. Не дал бы немецкий еврей (так высокомерно именует Маркса англичанин Тойнби) нам своих таблеток, мы бы жили припеваючи; из-за рецептов «Капитала» совсем худо стало.
2
Невозможно признаться в любви к Марксу без того, чтобы быть заподозренным в агрессивных наклонностях. Например, поклонников Бисмарка не корят за расстрел Парижской коммуны; но славить Маркса без того, чтобы тебя обвинили в голоде Поволжья, трудно. Произносишь имя, а в глазах собеседника — а как же ГУЛАГ и экспроприация собственности? Надо открещиваться от сталинизма, отрицать концентрационные лагеря, критиковать последователей, которые учение Маркса извратили: вместо ясного утверждения «я марксист» образуется застенчивое объяснение причин, по которым ты (вопреки доводам прогресса) склонен извинять тоталитаризм. Теория идеолога либерализма Поппера, обвиняющая марксизм и гегельянство в возникновении сталинизма и фашизма, внедрение единого понятия «тоталитаризм» и использование этого понятия для определения любого общества, в котором свобода индивида ограничена коллективом, сделали разговор нелепым. С внедрением этого нейлонового, легко растяжимого и внеисторического термина возник эффект знаменитого вопроса Карлсона, заданного фрекен Бок: «Перестала ли ты пить коньяк по утрам?». Ответа на вопрос о генезисе тоталитаризма не существует; можно лишь сказать, что коньяк утром никогда не пили, следовательно, не могли перестать его пить, — иными словами, поскольку единое понятие «тоталитаризм» спекулятивно и в истории культур единого «тоталитаризма» вообще не существует, то и теория открытых/закрытых обществ несостоятельна.
Тем не менее для спасения репутации Маркса старательно разводили личности самого автора «Капитала» и его последователей.
Приводить слова Маркса о том, что он сам «не марксист», странно: Христос и не может быть католиком, а Сезанн — кубистом. Однако тот факт, что Христос не католик, не отрицает того, что католики верят в Христа; и кубисты вдохновлялись Сезанном, хотя сам художник про кубизм не слыхивал; нелепо отрицать, что марксизм, т. е. учение, основанное на работах Карла Маркса, имеет отношение к Марксу. Маркс сформулировал ряд ясных положений (история, выраженная в классовой борьбе, например), которые можно разделять. Сравнение фанатичных последователей Маркса с инквизиторами (мол, именем Христовым творили зло, но учение Христа от того не хуже) тоже не убеждает.
Спаситель переместил бесов из людей в свиней, а свиней низринул в море, но инквизиторы не обладали способностями трансгрессии, а потому жгли непосредственно людей; да, Христос ясно говорит про геенну огненную, но вам скажут, что Маркс не Бог, чтобы избирательно карать. Главный упрек Марксу состоит в том, что он взял на себя миссию пророка, возбудил паству, а пророчество не сбылось. Конечно, не все обещания Христа исполнились; а саддукеи, например, считали, что Иисус преувеличивает степень родства с Богом. Разумеется, учение каждого из конструкторов Запада было искажено: Бисмарк пришел бы не в меньший ужас от Гитлера, чем Сезанн от Малевича, а Маркс от Троцкого. Однако каждому приходится отвечать за свои собственные пророчества.
После короткого опьянения марксизмом наступила пора скепсиса, исторический цинизм сочли отрезвлением.
История — так было принято считать, пока мода на Маркса не вернулась в связи с последним кризисом капиталистического общества, — науку Маркса опровергла. Считается, что социализм покончил самоубийством, характер труда изменился, рабочий класс (как он был описан Марксом) более не существует. Экономисты недавнего времени (в пору еще цветущего финансового капитализма) любили опровергать частности экономической теории Маркса — показывали ее анахронизм. Теоретические положения опровергали фактами: компьютеризацией, кредитной экономикой, демократией на местах. Было принято говорить о новом изобретении — о «бескризисной» капиталистической экономике, о perpetuum mobile приумножения богатств, и социологи клялись, что циклическое развитие общества устранили навсегда: теперь путь лежит только вперед и вверх. Никакого иного философа не опровергали с таким удовольствием — ни Аристотеля, ни Канта не старались уличить в несоответствии реалиям нынешнего дня (хотя сделать это несложно). Желание уличить Маркса связано с тем, что его сочинения имеют для людей не умозрительный, но сугубо прикладной характер; ведь философ сказал, что хочет «изменить мир»! Отрицая или прославляя Маркса, гражданин осуществляет выбор линии поведения по отношению к себе подобным. Можно считать, что категорический императив Канта также формирует стиль поведения, но в Канте нет директивности: автор императива постоянно указывает на экстерриториальность человека, а экстерриториальность допускает в числе прочего и нежелание следовать императивам.
С Марксом иначе. Одна из особенностей его философии — отрицание экстерриториальности человека: речи о возделывании своего сада быть не может; каждый работает в общем вертограде; этим объясняются как ураганное распространение учения, так и его глобальное отрицание; и то и другое безудержно.
Есть две стихотворные строчки, передающие эту аффектацию марксизма. Первая принадлежит Маяковскому, это призыв всех людей на борьбу: «…а если у которого нету рук — пришел чтоб и бился лбом бы!» — именно так, истово, из последних сил, отдавая все свое существо борьбе, надлежит следовать марксизму. Вторая цитата — строка советского диссидента Галича: «…бойтесь <…> того, кто скажет: „Я знаю, как надо!», кто скажет: „Всем, кто пойдет за мной, рай на земле — награда»«. Назидательности и директивности «я знаю, как надо» Марксу простить не смогли, тем более что развитие событий не всегда совпадало с его прогнозами.
Тем больший ажиотаж вызвало то, что пузырь «бескризисной» экономической модели лопнул. Неужели немецкий еврей все-таки прав? И взоры растерянной общественности обратились к оплеванному пророку. Уж слишком напористо он говорил, вот если бы он был вежливым, мы бы послушали.
Марксу действительно присущ безапелляционный назидательный тон, оскорбительный для мещанина, чувствующего себя самодостаточным; уже в ранних работах Маркс говорит, как отцы церкви. Тоном утверждения очевидной истины говорил и сам Христос — это оскорбляло книжников, имевших основания полагать, что они тоже знакомы с предметом. Маркс уже в возрасте семнадцати лет написал (в сочинении на тему выбора профессии), что хочет, как Христос, служить всем людям сразу, сообразно намерению формировались и амбиции. Это ошеломляющее по претенциозности заявление; среди интеллигентных людей такое делать не принято. Эту претензию Марксу не простили сегодняшние книжники (читай: софистепы, читай: экономисты, читай: обыватели). Критика Маркса Хайеком, равно как и критика Христа первосвященником Каиафой, базируется на принципиальном различии понимания гносеологии: то, что есть знание для Каиафы, для Христа не есть знание вообще; то, что образует референтную группу аргументов Хайека, для Маркса — набор несущественных слов.
