Но согласилась на моё предложение. И в четверг мы отметили Надино тридцатилетие в «узком семейном кругу» — вшестером. Надю я усадил во главе стола. По правую руку от неё примостились Вовчик и Зоя; по левую — отец и сын Солнцевы (сегодняшнее празднование не отменило для Виктора Егоровича приглашение на воскресное мероприятие). Я же уселся напротив Мишиной мамы; смотрел на неё сквозь подаренный Солнцевыми большущий букет гвоздик (прочие цветы остались в вазе на гостином гарнитуре); говорил тосты — поднимал над столом стакан с лимонадом. Вовчик своей болтовнёй создавал непрерывный шумовой фон (будто радиоприёмник). Зоя и Павлик всё больше молчали. А Виктор Егорович щедро и безостановочно отсыпал имениннице комплименты.
* * *
В воскресное утро (то самое: памятное ещё по прошлой жизни) двадцать третьего сентября тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года я проснулся в плохом настроении: со вчерашнего вечера меня одолевало тревожное предчувствие…
Глава 16
В воскресенье, рано утром, я проснулся до сигнала будильника. И около получаса лежал на кровати без сна; смотрел на серый потолок, следил за сновавшими по белой поверхности солнечными зайчиками. Перебирал в уме последовательность событий сегодняшнего дня — тех, что остались в моей памяти, но пока не случились. Локтеву убили (тогда) в промежутке от четырёх до пяти часов (после полудня), но точно — не раньше трёх. Труп обнаружила мать убитой — приехала с работы едва ли не с другого конца города, переступила порог своей квартиры примерно в шесть часов вечера. Мы с отцом приступили к сборке пластмассового броненосца после обеда, когда (по моим подсчётам) Локтева ещё не умерла.
«…А ты такой холодный, как айсберг в океане…» — вспомнил я, как в квартире Локтевых пела с экрана телевизора в моём видении Алла Пугачёва. Перед мысленным взором вновь промелькнули финиковая пальма, перевязанная лентой с сердечками пачка советских денег, застывшие на фоне пруда берёзы (на фотообоях). Вспомнил, как девица хотела спать: как налились тяжестью Оксанины веки, как девятиклассница зевала, как она едва ли не упала на диван. Комнаты в моём видении освещал лишь проникавший через не зашторенные окна свет. Тогда явно была не ночь, не раннее утро и не поздний вечер. Я теперь не сомневался, что Оксану Локтеву усыпили — до того, как несколько раз ударили её ножом.
Я не рассказал майору Каховскому о возможной гибели школьниц: не решился на такой поступок. Потому что не понимал, чем именно «дядя Юра» мог бы мне помочь. Он устроит в Оксаниной квартире засаду? Даже если и так. Но что потом? На основании лишь моих слов он не смог бы арестовать явившегося в квартиру Локтевых человека. Да и явится ли тот — это вопрос без ответа. Я склонялся к мысли, что девицу в то воскресенье усыпил именно убийца. А значит, двадцать третьего сентября он общался с Оксаной. И вероятно, он не чужой ей человек: ведь не только угостил девятиклассницу снотворным, но и раздобыл ключи от её квартиры. Потому я допускал, что убийца узнает о засаде — от той же Локтевой. И затаившийся в квартире девочки Каховский его не увидит.
Меня настораживал ещё и тот момент, что Юрий Фёдорович в прошлой моей жизни наломал в этом деле немало дров. Ведь это именно он по пустяковому, на мой взгляд, поводу задержал Виктора Егоровича Солнцева. Сознательно он совершил ошибку, или действительно допускал причастность к убийству школьницы моего отца — не имело значения. Но сейчас я проверять это не желал. Решил сегодня: во-первых, обеспечу папе алиби (на всякий случай). А во-вторых и в-третьих: узнаю имя (пока потенциального) преступника и помешаю ему убить девчонку. Ну а потом преподнесу имя будущего душегуба майору Каховскому — на блюдечке с золотой каёмочкой. Пусть «дядя Юра» выяснит, зачем и почему тот решил зарезать девятиклассницу.
За судьбу Оксаны Локтевой я не переживал. Потому что в пятницу вновь прикоснулся к руке этой девицы (подкараулил школьницу у выхода из школы) — никакого «приступа» не случилось. На мысли о подобной проверке навела меня Зоя Каховская. Председатель Совета отряда четвёртого «А» класса по-прежнему переживала за судьбу Светы Зотовой. И высказала предположение: если я говорил правду (Света не умрёт в октябре), то теперь я прикоснусь к руке Зотовой и не упаду без сознания. Два урока я решался на подобный эксперимент (замечательно помнил, что испытал в прошлый раз). После третьего урока я всё же схватил курносую одноклассницу за руку — результатом стало лишь удивление в Светиных глазах.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
На занятии по русскому языку я успокоился (моё сердце от волнения едва не выскочило из груди, когда я на перемене шагал к парте Зотовой). И решил, что второго приступа быть не могло: ведь теперь события не пойдут по прежнему руслу. Десятилетняя Светлана Зотова не испытает того, что пережил я, когда свалился от «приступа» неподалёку от ступеней Дворца спорта. Потому что я чётко представлял, как этому помешаю. И будущее изменилось: с учётом этого обстоятельства. Такая теория мне понравилась. И в тот же день я её проверил на девятикласснице. Позавчера я прижал свои пальцы к руке Оксаны Локтевой (не впутал в это дело Каховскую — на этот раз действовал без «страховки»); и почувствовал лишь тепло девичьей кожи.
Я зевнул, протёр руками лицо. Отметил, что тревога не исчезла — непривычная, раздражающая. Вновь мысленно повторил план на сегодняшний день: проверил, по какому поводу переживал. Снова решил, что разволновался без причины. Этого дня я ждал почти четыре месяца. Готовился к нему. Сделал всё от меня зависящее, чтобы в семье Солнцевых не произошла трагедия. Прослежу, чтобы папа оставался на виду и у коллег, и у своих и Надиных соседей до тех пор, пока Каховский не разберётся с потенциальным преступником (которого я сегодня обязательно вычислю). Павлик Солнцев в понедельник не поедет к тётке. А вновь явится после уроков ко мне, где до похода на тренировку будет спорить с Вовчиком и слушать историю о юном английском волшебнике.
А вот к сегодняшней Надиной вечеринке мне ещё предстояло готовиться. Этому я посвящу первую половину «долгожданного» воскресенья (потому и встал сегодня рано). Надя давно не вмешивалась в «кухонные» дела. Не отступили мы с Мишиной мамой от нашего нового семейного правила и в этот раз. Я ещё в понедельник пообещал Надежде Сергеевне, что возьму на себя заботу о «наполнении» праздничного стола (Наде доверил лишь «разобраться» со спиртным). В пятницу согласовал с именинницей «меню». Вчера утром в компании Нади и Виктора Егоровича Солнцева привёз с рынка продукты, отварил овощи на салаты, замариновал в майонезе мясо. А примерно через час мне на помощь явятся Зоя Каховская и конопатый Вовчик (куда же без него).
Я посмотрел на часы, вздохнул. Снова громко зевнул. Слез с кровати и поплёлся будить Надю: не позволю ей пропустить зарядку даже сегодня.
* * *
На один день моя комната превратилась в склад. Мы с Вовчиком перенесли туда не только стопки «адидасовских» теннисок, но и всё, что сумели вынести из гостиной: рулоны тканей, швейную машину, стойку с цветами (расставили цветочные горшки на письменном столе). Перетащили и кресла с журнальным столиком (загородили ими проход к балкону) — соорудили для гостей крошечную танцплощадку. К приходу Виктора Егоровича (он обещал явиться на час раньше Надиных подружек) Надежда Сергеевна и Зоя уже расставили на столе предметы «праздничного» сервиза.
Хозяйка квартиры встретила Солнцева при параде (в новеньком, собственноручно пошитом для сегодняшнего торжества платье), приняла букет цветов (всё те же гвоздики), подставила щёку для поцелуя. Виктор Егорович обрушил на виновницу торжества град комплиментов (он не стеснялся повторять и те, что говорил уже не однажды); передал мне бутылки с водкой и вином. Мы с рыжим помощником часть спиртного отнесли к столу, часть загрузили в холодильник (сегодня переполненный). Мне Виктор Солнцев отчитался, что купил мороженое и пельмени — поместил их у себя дома в морозильную камеру.
