Читаем без скачивания Ступающая по воздуху - Роберт Шнайдер

Она ощущала едкий запах, и он не был противен ей, потому что когда-то она действительно любила Рюди. Горькая теплота под мышками, несвежий после сна рот, потные ноги — все это еще имело вкус детства. И заспанные, чуть не склеенные глаза по утрам были глазами мальчишки. Это она, пожалуй, заставила его блюсти гигиену полового органа, как положено мальчику. Сначала это давалось ему с трудом, но иначе вряд ли вообще вошло бы в привычку, ведь дома его не научили даже зубы чистить. Настолько безразличен он был своей матери.

— А хочешь раздеть меня?

Он отрицательно мотнул головой. Она быстро стянула с себя рваные футболки: одну с надписью Genesis, вторую с надписью Pink Floyd. Закинула зебровые джинсы в угол, сняла с ушей свои вериги с подвесками и не знающими устали пальцами расстегнула на спине пряжку бюстгальтера.

— Проделай это еще раз, — прошептал он.

— Что?

— Как ты снимаешь БГ.

Она снова надела, защелкнула на спине и снова сняла бюстгальтер. Он любил наблюдать за ее ловкими движениями. Обнаженная до пояса, Эстер сняла трусики, и они вывернулись наизнанку. Эта дамская вещица цвета шампанского, обшитая кружевной каемкой, никак не вязалась с панковским обиходом. Последняя дань ромбаховскому вкусу — представлению Инес о ненавязчивой эротике. Она накрыла ладонью его пышущий жаром член, другой ладонью коснулась мошонки, уже не столь горячей. Она взглянула на него, они посмотрели в глаза друг другу. Она развела его ноги, села ему на левое бедро, вдавившись в него промежностью, и он ощутил увлажнение кожи. Рука осторожно вклинилась в шов между его и ее плотью. Он смочил пальцы, выпростал руку, прикоснулся ею к губам и вновь потянулся к влаге. Его рука была стиснута двумя телами и не тревожила Эстер.

И они снова смотрели друг на друга, молча и отчужденно. Он не выдержал ее взгляда и перевел глаза на возбужденное тело любимой.

— Между нами все кончено, я так понимаю? — спросил он, и теперь его дыхание было уже спокойным.

Она, однако, не возразила, перегнулась вперед и подставила ему грудь. Она открыла ему молочно-белые груди с розовыми оазисами и словно резными сосками. Рюди сомкнул веки, облизал сухие распухшие губы, и они превратились в дифирамб твердым бугонам. Обеими руками он нащупал ее колени, впадины под ними были холодными и влажными от пота. Рот утонул в ее груди, присосался к ней и раскрылся еще шире, захватывая все большее пространство. Она обхватила его гладкую голову, упершись ладонями в висок и темя. А пальцы Рюди, скользя по литой попке, устремились к влагалищу и погрузились в него, неглубоко — он боялся вызвать отвращение — и замерли, ничего не домогаясь. И Рюди почувствовал нечто вроде мужского удовлетворения — утоления любопытства. И в то же время — невыразимую тоску по дому, который был невесть где. Стало быть, ему хотелось умереть. Ведь он думал о смерти.

Эстер вдруг вырвалась, отпрянула — может быть, именно от смерти — и улеглась рядом. Она раздвинула локти, упрятав ладони под бедрами.

— Мы с тобой уже два с половиной года, и еще ни разу не спали. Я имею в виду — по-настоящему. — Он помолчал, порылся в пачке сигарет, нащупал всего одну, последнюю, буркнул что-то себе под нос, потянулся к огарку, закурил и сделал первую глубокую затяжку. Они курили вместе, попеременно передавая друг другу сигарету и по справедливости отмеривая каждую затяжку.

— На стене, где кнопки, когда-то висела картинка с очаровательным комодским вараном. Ты знаешь, где находится Комодо?

Эстер и не ждала ответа, она уставилась на потемневшие шершавые доски со следами сучков, и мысли уносили ее в давно прошедшие дни, в sisters corner. И ее памятью вдруг завладел Энгельберт Квайдт, она видела его глаза и такой неповторимый рот, уста принца. Это воспоминание разозлило ее, более того, она почувствовала себя предательницей. Потому что именно сейчас, когда она была так близка с Рюди, в мысли вторгся другой.

— Я озябла. Ляг на меня.

Он послушно распластался на ней всем своим тощим телом. Они снова целовались на разные лады, чертя языками горячий след вокруг губ, век, носа. От темно-синей помады у Эстер остались лишь черные трещинки на губах. Она обхватила лопатки Рюди и еще крепче прижала его к себе, чтобы прогнать это наваждение с устами принца. У нее прервалось дыхание, возобновляясь в таком учащенном ритме, что сердце было на грани перегрева, точно поршень, для которого стал тесен цилиндр. Эстер почувствовала, как у Рюди снова твердеет, она впилась пальцами ему в спину, а он судорожно уткнулся в ежик ее ярких, рыжих, но вызелененых волос. Кожа у обоих горела от трения. Колючая, небритая щека Рюди царапала своим наждаком нежную, как персик, щеку Эстер. Ему не хватало воздуха, он приподнялся на руках, и вдруг его семя нитяной струей брызнуло ей на живот и ребра. Он вскрикнул, себе не веря, но каждый новый возглас звучал как извинение. Потом, точно ранний сухой лист, упал на тело любимой, дрожа и постепенно успокаиваясь. Вдоль спины и с висков стекал пот.

Спустя какое-то время он с силой обхватил бедра девушки, сдвинул ее в сторону, заставил согнуть и слегка развести ноги, приложил ухо к золотистым волосам лобка, потом коснулся их ртом. Язык добрался до взбухающей серповидной плоти, Рюди вобрал ее в рот, мягко стискивая зубами. Он предавался этой игре до тех пор, пока по телу Эстер не пробежала первая теплая волна. Еще одна. И еще. И, наконец, последняя. Как тот самый накат прибоя летней ночью в Рапалло.

Потом они уснули, и его ладонь, как всегда, тонула у нее в паху. На руку Эстер опирался его затылок. Сама она дремала где-то час, а может, и дольше, и проснулась в приступе кашля. Его же сон был так глубок, что ему не помешали ни кашель ее, ни движения, когда она высвобождала руку. Эстер рассматривала засохшую струйку у себя на животе, потом провела пальцем вдоль этой извергнутой тайны. Она встала, оделась и очень спокойно, не выпуская его из глаз, стерла со щек потемневшие следы слез. Наконец она поцеловала Рюди в губы и почему-то перекрестила его лоб. Затем задула тлеющий огонек, не дай Бог, случится беда, и он сгорит заживо. Эстер тихонько приоткрыла дверь и покинула своего любимого.

Она направилась к вилле Ромбахов, которая была всего в восьми домах отсюда. И тут она не выдержала и расплакалась, так горько, что не могла идти дальше. Она села на выступ стены чьего-то сада и уже рыдала в голос, отчего даже переполошились собаки в ближайших дворах. Розебуд, афганскую борзую Грабгеров, она узнала по хриплому лаю. Эстер мутными от слез глазами смотрела на луну. Предрассветная луна той ночи казалась наполовину съеденным кровавым апельсином.

~~~

— Квайдт? — Марго не пришлось напрягать память. Конечно, ей известно это имя. Какому-то Квайдту раньше принадлежала Красная вилла.

— А как ты узнала его имя?

— Так.

— Так?

А не может ли она рассказать побольше, допытывалась Эстер, набивая рот куском торта. Марго тактично старалась не замечать грязные ногти девочки, даже краем глаза она видела, насколько запущенной выглядела Эстер, и Марго прониклась состраданием, не давая, однако, ему разгуляться.

Да, ее отец в конце тридцатых годов купил этот дом. Но не у Квайдта, а у некоего господина Хазера. Ей было тогда четырнадцать лет. Помнит только, что было такое еврейское семейство Квайдтов, которое покинуло Австрию, когда время заставило.

— Угу, — кивнула Эстер. — А не знаешь, куда они подались?

— Ешь торт. Принести тебе чего-нибудь горячего?

— Угу, — подтвердила девочка с туго набитым ртом.

Марго отправилась на кухню и в два счета чудом сотворила картофельную запеканку.

— Почему ты спрашиваешь? — крикнула она из кухни, перекрывая шум вытяжного устройства.

— Просто так!

— Что-что? — еще громче пыталась докричаться из кухни Марго. Через несколько минут она с маленькой кастрюлькой вошла в комнату.

— Уютно тут у вас. Знакомая софа. Заново обтянута. На ней мы частенько спали. А как Мауди на самом деле?

Марго не проронила в ответ ни звука, и Эстер увидела, как на ее лицо надвинулась тень. Точно серая мгла горести. Ненужный вопрос, должно быть, задел самый болезненный нерв. И Эстер поняла, что было бы бестактно и дальше соваться к Марго с вопросами. Вместо этого она смела всю свою порцию прямо-таки с аппетитом лесоруба и так торопливо, что Марго удивилась, как девочка не обожгла при этом язык. Довольно долго они сидели молча. И, выбрав, как ей казалось, подходящий момент, Эстер подняла глаза. Но глаза визави были во всеоружии, и поэтому на взгляд отвечало сердце.

— Можешь приходить, когда захочешь.