И вот теперь, привыкшие ко всему этому безобразию, фаны самопальных рокешников с удивлением взирали на Цоя, на его кружева, кольца с поддельными бриллиантами, на вышитую псевдозолотом жилетку, на его аккуратный и изысканный грим, совершенно непохожий на грубо размалёванные рожи хард-рокеров, и на Франкенштейна, в которого Марьяша превратила меня с помощью грима, лака для волос и объединённых гардеробов ТЮЗа и Госцирка.
— Мудаки какие-то, — говорили, кивая в нашу сторону, особенно принципиальные хард-рокеры и заглядывали в соседнюю дверь. Соседняя дверь вдруг резко открылась, оттеснив любопытных к стене коридора, и из дверного проёма гуськом, глядя друг другу в затылок, вышла бодрыми деловыми шагами группа под управлением Александра Давыдова — все, как один, в аккуратненьких голубеньких рубашечках, тёмненьких узеньких галстучках и в чёрных очечках. Группа направилась к роялю и, обступив его, по команде Давыдова, начала распеваться гаммой до-мажор. Это уже было совсем против правил, установленных здесь любителями «тяжеляка», и подрывало основы и престиж «настоящего нашего рока, который в кайф» так, что хард-рокеры, обозвав новоявленных певцов «эстрадой сопливой», забились в маленький загаженный туалет и закурили там папиросы с марихуаной. «Бу-бу-бу», — неслось оттуда ещё долго, — «Не в кайф… не по кайфу… найтать… ништяк… в кайф…»
Пришёл Коля Михайлов и сказал, что через десять минут мы должны начинать. Всё было готово, и все были в сборе — Борис уже сидел в углу сцены с настроенным магнитофоном и заряженной фонограммой, Фан был готов к бою и стоял за левой кулисой с бас-гитарой, Дюша в плаще и широкополой шляпе шевелил пальцами, готовясь наброситься на рояль, и мы с Витькой, завершив последние приготовления, подошли к выходу на сцену, потом, заметив, что занавес опущен, вышли и спрятались за колонками.
Поднялся занавес, и вышел на авансцену Коля Михайлов, исполняющий обязанности конферансье. «Молодая группа… первый раз у нас… будем снисходительны… „Кино“…», — так он говорил с залом минуты три, потом повернулся и ушёл за кулису. В ту же секунду за этой кулисой раздался дикий, нечеловеческий, страшно громкий вопль: «А-а-а-а!!!…». Это была моя режиссёрская находка. В зале засмеялись. Орал за кулисой Дюша — у него был очень сильный высокий голос и достаточно большие лёгкие, так что, продолжая страшно орать, он медленно вышел на всеобщее обозрение, прошёл по авансцене к роялю и, ещё стоя, крича и вращая глазами, ударил по клавишам. В этот момент Борис точно включил фонограмму, я, Витька и Фан появились на сцене из-за колонок и заиграли самую тяжёлую и мощную вещь из тогдашнего репертуара:
Вечер наступает медленнее, чем всегда.Утром ночь догорает как звезда.Я начинаю день, я кончаю ночь.Двадцать четыре круга — прочь,Двадцать четыре круга — прочь,Я — асфальт!
Я написал письмо от себя себе,Я получил чистый лист, он зовёт к тебе.Я не знаю, кто из вас может мне помочь.Двадцать четыре круга — прочь,Двадцать четыре круга — прочь,Я — асфальт.
Я — свой сын, свой отец, свой друг, свой враг.Я боюсь сделать этот последний шаг.Уходи, день, уходи, уходи в ночь!Двадцать четыре круга — прочь,Двадцать четыре круга — прочь,Двадцать четыре круга — прочь,Я — асфальт!…
Тридцать положенных нам минут мы работали как заведённые. Перерывы между барабанными партиями песен на фонограмме составляли в среднем семь — восемь секунд, а Борис не останавливал фонограмму, боясь выбить нас из колеи. И правильно делал — концерт прошёл на одном дыхании. Зал, правда, по-моему, совершенно не понял сначала, что вообще происходит на сцене, — настолько группа «Кино» была непохожа на привычные ленинградские команды. Потом, где-то с середины нашего выступления, зал всё-таки очнулся от столбняка и начал реагировать на наше безумство. Мы отчётливо слышали из тёмной глубины вопли нашего официального фана Владика Шебашова — «Рыба, давай!!! Цой, давай!!!» и одобрительные хлопки примерно половины зала. Остальная половина крепко уважала традиционный рок и была более сдержана в выражении восторга новой группе, но, как я понял, особенной неприязни мы у большинства слушателей не вызвали.
Фонограмма барабанов к заключительной песне «Когда-то ты был битником» была записана с большим запасом — мы планировали устроить небольшой джем, что и проделали не без успеха. Борис оставил исправно работающий магнитофон, схватил припрятанный в укромном уголке барабан, с какими ходят по улицам духовые оркестры, и с этим огромным чудовищем на животе, полуголый, в шляпе и чёрных очках торжественно вышел на сцену, колотя по барабану изо всех сил, помогая драм-машине. С другой стороны сцены внезапным скоком выпрыгнул молодой и энергичный Майк с гитарой «Музима» наперевес и принялся запиливать параллельно со мной лихое соло а-ля Чак Берри, и, наконец, сшибая толпившихся за кулисами юношей и девушек, мощный, словно баллистическая ракета, вылетел в центр сцены наш старый приятель Монозуб (он же Панкер). В развевающейся огромной клетчатой рубахе, узеньких чёрных очёчках на квадратном лице и с ещё непривычным для тех лет на рок-сцене саксофоном в руках, он был просто страшен. К тому времени Панкер оставил свою мечту стать барабанщиком и поменял ударную установку на саксофон, решив попробовать овладеть теперь этим инструментом. К моменту своего сценического дебюта он ещё не освоил сакс, и извлечь из него какие-нибудь звуки был не в силах. Но оказавшись на сцене в разгар концерта (сзади — мы с Цоем, по левую руку — Б.Г. и Фан, по правую — Майк и Дюша), он увидел, что все пути к отступлению отрезаны, и так отчаянно дунул в блестящую трубку, что неожиданно для нас и самого себя саксофон заревел пронзительно чистой нотой ми. В зале от души веселились — такого энергичного задорного зрелища на рок-клубовской сцене ещё не было. На подпольных сэйшенах случалось и покруче, но в строгом официальном клубе — нет.
Мы закончили, поклонились и с достоинством пошли в свою гримерную, услышав, как Коля Михайлов, выйдя на сцену, чтобы представить следующую группу, растерянно сказал:
— Группа «Кино» показала нам кино…
— Таня Иванова вас убьёт, — этими словами встретила нас Марьяша на пути к гримерке.
— Ну, вам дадут сейчас за такое бесчинство! — говорили знакомые и друзья, которые пришли за кулисы поздравить нас с дебютом. Но никто ничего такого нам не дал — улыбающаяся Таня Иванова продралась к нам сквозь толпу и, сияя, сказала, что мы молодцы и что она не ожидала такого весёлого и бодрого выступления. И вновь, как и год назад в Москве, я подумал: «Никогда не угадаешь, что человеку нужно…».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
