выворачивая руль и выписывая немыслимые виражи, выжимая газ и дергая рычаг коробки передач.
— Всё, я — переодеваться, а вы тут ждите! Делегация вот-вот прибудет, — Владимир Александрович аки сайгак выскочил из "Нивы", хлопнул дверью и перемахнул через шлагбаум на проходной, ураганом ворвавшись в здание конторы.
— А я — блевать, — сказал Стариков, и пошел в кусты.
Кусты были аккуратно подстрижены, газон — выкошен, заборчик сверкал свежей краской и вообще — автобаза была в прекрасном состоянии. Может быть, потому что новая, а может — из-за того, что Исаков по-другому не может.
Стариков вышел из кустов, вытирая рот. Лицо его приобрело уже оттенок более живой.
— Меня никогда не укачивает, — сказал он, — С десяти лет. Этот Исаков — чудовище.
* * *
Чудовищ тут водилось предостаточно. Толкать речи на сорок минут перед собравшимися транспортниками, не взирая на стоящее в зените солнце — это тоже чудовищно, бесчеловечно и антигуманно. Но товарища Сазанца — секретаря Дубровицкого райкома КПСС — такие вопросы, как гуманность и человечность волновали в последнюю очередь. Он разливался соловьем, время от времени промакивая от пота свою лысину и крупный нос платочком. Полные люди всегда обильно потеют, у этого партийца по кустистым сросшимся бровям разве что ручьи не текли — а ему хоть бы хны.
Вообще, всем своим обликом он мне кого-то напоминал, но солнце пекло прямо в башку, скука стояла смертная, и я не мог сосредоточиться. Все эти речи с точки зрения газетного журналиста — огромная потеря времени. Цитировать — разве что пару предложений. Пересказывать всё близко к тексту — тоже не стоит. Два абзаца, мол товарищ Сазанец отметил успехи дубровицких транспортников-нефтяников и личный вклад товарища Исакова в дело укрепления материально-технической базы кровеносной системы Дубровицкого нефтегазодобывающего предприятия — вот и вся цена вопроса… Ужас и кошмар, при таких раскладах забываешь, что прочел в начале строчки, дочитав до ее конца. А слушать и вовсе невозможно.
После партийца слово взял генеральный директор Дубровицкого НГДП товарищ Савицкий. Он был в отличие от Сазанца краток. Вы молодцы, мы молодцы, партия молодцы, все — молодцы! Ура, товарищи!
Я аплодировал едва ли не громче всех, Стариков фотографировал счастливые лица. Еще бы им не быть счастливыми — жара такая, а эти треплются и треплются, и вот — закончили!
На банкет журналистов, конечно, никто не оставил. Зато Исаков прислал водителя, который отвез нас в редакцию. И ссобойку нам передал, такой заботливый — бутерброды с колбасой, баночку красной икры и бутылку грузинского вина. Шикарно живут нефтяники-мазутчики!
Грузинское вино я отдал Старикову — с меня грузинского чая хватило с утра пораньше, воспоминания не самые приятные остались. Да и вино мне сегодня явно было противопоказано: я все-таки намеревался изложить на бумаге свое видение ситуации с кладбищем, пусть пока никому и не показывать. Но это — сверх нормы. А норма сегодня — материал про автобазу, так что садись, Гера, за "Ундервуд" — и вперед, включай производственный процесс.
* * *
Это только в фильмах американских про журналистов и писателей наша работа выглядит стильно. Мол, сел такой одетый с изящной небрежностью джентльмен за стол, отпил кофе из красивой кружки, помассировал виски — и давай с интеллектуальным видом по клавишам стучать. И буквочки такие над ним летают, складываясь в гениальные слова и предложения — компьютерная графика и не такое может.
На самом деле всё куда прозаичней. Я, например, чтобы написать сто строчек заметки об открытии автобазы кофе попил три раза, сожрал все бутерброды и сходил в магазин за сахаром — он на кухне кончился. А еще — починил скрипучий буфет! Что угодно сделаешь, только бы ничего не делать. Прокрастинация — ужасная штука. Благо, не дома писал — там наверняка еще бы и огород пошел копать.
Так что материал по кладбищенскому расследованию я набирал уже в самом конце рабочего дня, и здесь даже если бы небеса обрушились мне на голову — я бы не отлепился от печатной машинки. Потому что — увлекся. И история получалась на самом деле жуткая, Стивен Кинг мог бы мной гордиться.
— Гера! — зашла в кабинет Арина Петровна, — Что там с заметкой?
— Вот! — похлопал я по листочку справа от себя.
— А это что ты пишешь? Да тут строчек пятьсот, не меньше!
— Сие тайна великая есть!
— Мне твои тайны график срывают! Потом внештатники по тысяче раз звонят и спрашивают — почему то не поставили, почему этого в номере не увидели…
Я развел руками:
— Ну, не хотите — не берите. Отправлю в "Мурзилку", пусть детки на ночь почитают… Эмоции будут незабываемыми!
— Куда ты влез, Гера? И куда ты тянешь моего папу? — нахмурила бровки Ариночка Петровночка.
— А что папа?
— Просил тебя в гости загулять.
— Что — уже всё готово?.. — брякнул я.
— Что — готово? А ну, признавайся, Белозор! На тебя я давно рукой махнула, а папа мне вообще-то нужен живой и здоровый!
Рукой она на меня махнула… Это в каком это смысле? Чего на меня рукой-то махать, мне и так вроде нормально жилось… Но сказал я совсем другое:
— Да там одну штуку его просил собрать, из радиотехнической области… Ничего такого. Я ему детали заказывал, из Москвы. Вот, он, наверное, что-то и сделал. Ты не думай — я заплачу!
— Заплатит он. Так что мне ему передать?
— А зачем передавать? Давай вместе после работы пойдем, я заскочу к нему, заберу — да и всё.
Ответственный секретарь смотрела на меня как на идиота.
— Так. А сейчас в чем дело? — спросил я.
— Ты на часы смотрел? После работы уже полтора часа назад было!
Я глянул на запястье левой руки и обалдел: действительно, натикало аж семь часов!
— Ну, мне еще минут пятнадцать нужно, — развел руками я.
Не
