Дверь его дома была заперта, ставни опущены и сквозь щели пробивался свет. Он постучал, ожидая, что новая служанка, Зулалия, так, кажется, звали ее, откроет дверь и впустит его. Она, конечно, удивится, увидев, как быстро он вернулся, ну да черт с ней.
Заскрипели петли, дверь отворилась. В дверном проеме стоял человек в византийской одежде, дуло пистолета в его руке показалось Хейвигу огромным.
— Не двигайся, Хейвиг, — сказал он по-английски. — Не пытайся сбежать. Не забудь, у нас твоя женщина.
* * *
Если не считать иконы Девы, их спальня была лишена византийской строгости. В тусклом свете видны были нарисованные цветы и играющие животные. Неправильно, что овца прыгает рядом с лежащей Ксенией. Ксения кажется такой маленькой и худой в ночной рубашке. Кожа, плотно обтягивающая хрупкие кости, словно свежевыпавший снег, обагренный кровью. Рот у нее пересох, губы потрескались. Только волосы, свободно прикрывающие грудь, и огромные испуганные глаза сохранили блеск.
Человек в восточноримской одежде, которого Хейвиг не знал, профессионально держал его левую руку. Правую держал Хуан Мендоза. Каждый раз он ухмылялся, выворачивая руку в локтевом суставе. Он был одет в западном стиле, как и Вацлав Красицкий, стоявший у кровати.
— Где слуги? — автоматически спросил Хейвиг.
— Мы их пристрелили, — ответил Мендоза.
— Что…
— Они не знали, что такое пистолет, поэтому не испугались. Мы не могли позволить, чтобы их крики предупредили тебя. Заткнись.
Хейвиг ощутил шок от сознания, что они мертвы. Он надеялся, что детей пощадили и что о сиротах позаботятся. Шок был подобен удару по плоти, пропитанной болеутоляющим. Кашель Ксении привел его в себя.
— Хаук, — прохрипела она. — Нет, Джон, Джон… — она протянула к нему бессильные руки, а он не мог пошевелить своими.
Широкое лицо Красицкого заметно постарело. Должно быть, прошли годы его жизни — в прошлом, в будущем, везде, где нужно было применять насилие. Он с холодным удовлетворением сказал:
— Тебе будет интересно узнать, сколько потребовалось работы, чтобы тебя выследить. Ты нам дорого обошелся, Хейвиг.
— Зачем… я… вам? — прохрипел пленник.
— Ты ведь не думал, что мы оставим тебя в покое? Не только потому, что ты убил наших людей. Ты не невежественный деревенщина, ты умен и потому опасен. Я лично руководил этой работой.
Хейвиг с ужасом подумал: «Как они меня переоценивают».
— Мы должны знать, что ты делал, — продолжал Красицкий. — Послушайся моего совета и пойди нам навстречу.
— Как вы?…
— Много детективной работы. Мы решили, что если греческая семья настолько тебе дорога, что ты пошел на то, что сделал, значит ты будешь в контакте с ней. Признаю, ты хорошо замел свой след. Но не будь слишком доволен своим пятилетним укрытием. Нужно учитывать ограниченность нашего персонала, трудности работы здесь. К тому же, у нас много дел в других эпохах. Естественно, обнаружив тебя, мы выбрали именно этот момент для захвата. Все соседи знают, что твоя жена серьезно больна. Мы подождали, пока ты выйдешь, рассчитывая на скорое возвращение. — Красицкий взглянул на Ксению. — И на уступчивость тоже.
Ксения вздрогнула и раскашлялась. Кашель ее напомнил Хейвигу лай собаки, когда был убит его отец. Она сплюнула, и мокрота была окрашена кровью.
— Боже! — закричал Хейвиг. — Выпустите меня! Дайте полечить ее!
— Кто они такие, Джон? — взмолилась она. — Что им нужно? И где твой святой?
— К тому же, — сказал Мендоза, — Пэт Мориарти был моим другом. — И он сильнее сжал руку Хейвигу, едва не сломав ее.
Сквозь боль Хейвиг услышал слова Красицкого:
— Если будешь вести себя разумно, отправишься с нами и не станешь причинять неприятностей, мы оставим ее в мире. Я даже сделаю ей укол. Как я догадываюсь, у тебя в сумке шприц.
— Этого… недостаточно… Пожалуйста…
— Больше она не получит. Говорю тебе, мы и так затратили на тебя много человеко-лет. Не заставляй нас тратить больше и подвергаться дополнительному риску. Хочешь, чтобы мы сломали ей руки?
Хейвиг обвис и заплакал.
Красицкий сдержал свое слово, но укол сделал неловко, и Ксения закричала.
— Все хорошо, все хорошо, дорогая, все в порядке, святые позаботятся о тебе, — крикнул Хейвиг с противоположного конца углубляющейся пропасти. Красицкому он сказал: — Послушай, позволь мне попрощаться с ней. Я все сделаю, только позволь попрощаться с ней.
Красицкий пожал плечами.
— Ладно. Только побыстрей.
Мендоза и второй человек держали Хейвига, когда он склонился к девушке.
— Я люблю тебя, — сказал он, не зная, слышит ли она его в ужасе и лихорадке. Губы его коснулись губ мумии. Не такими он их помнил.
— Ну, хорошо, — сказал Красицкий, — двинулись.
Двигаясь в будущее, Хейвиг перестал замечать людей рядом с собой. Они, как и его собственное тело, сохранили материальность, но для него реальной была только ускользающая комната. Он видел Ксению, оставшуюся в одиночестве, протягивающую руки; видел, как она затихла; видел, как несколько дней спустя кто-то, должно быть, встревожился и взломал дверь дома; видел смятение, опустевшую комнату, а потом незнакомых людей в ней.
Он может сопротивляться, остаться при первой же остановке в нормальном времени. Но есть способы сломить волю любого человека. Лучше не появляться в Убежище искалеченным душой, и телом. Нужно быть готовым к тому, что скажет ему Калеб Уоллис. Нужно сохранить способность к отмщению.
Мысль эта была неясной. Он еще был весь погружен в смерть Ксении. Едва замечал, как перемещаются тени: дом, в котором они жили, сменился другим, большего размера, тот в свою очередь сгорел в пожаре, когда Перу захватили турки, его сменяли здание за зданием, полные лиц, и лиц, и лиц, до последней ослепительной вспышки и затянувшего все радиактивного пепла. Почти не заметил он и остановки в развалинах, перелета через океан и дальнейшего пути в будущее, где его ждал Сахем. Ничего в нем не оставалось, кроме Ксении, которая видела, как он исчезает, и осталась лежать одна, умирающая, неисповедавшаяся.
* * *
Лето окутало Убежище жарой и ярким светом, но в башне, где содержали Хейвига, было прохладно и полутемно. Комната голая, если не считать умывальника, туалета, матраца и двух стульев с прямыми спинками. Единственное окно позволяло увидеть сельскую местность. На ней крестьяне работали на своих хозяев. А если некоторое время смотреть туда, на солнце, то на короткий промежуток слепнешь.
Металлический трос длиной в пять футов прикреплен одним концом к кольцу на ноге, другим — к скобе в стене. Этого вполне достаточно. Путешественник во времени уносит с собой все, с чем связан. Например, одежду. Таким образом, Хейвигу пришлось бы уносить с собой всю крепость. Он даже и не пытался.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
