Читаем без скачивания Питерская принцесса - Елена Колина

Во всем плохом, что произошло за сегодняшний день, булькала одна мелкая приятность. Почему-то эта неожиданная легкая победа в детской забаве «кто сильнее» не давала ему покоя. Вроде не все потеряно. Оглянувшись на спящего Гарика, Боба встал, походил по десяти свободным от мебели метрам, вышел в прихожую, остановился у большого зеркала. Вот он, не толстый, но рыхлый. Плечи как подушки. Даже колени толстые. Все ясно...

Боба прокрался со своей позорной простыней в ванную, замыв пятно, вернулся обратно и, лежа на унизительно мокрой простыне, вдруг понял, что сделает завтра.

По своей привычке самой первой была мысль – а что скажут родители, затем – найдет ли он свободное время от своих книжных дел. Его не возьмут. А если возьмут, то сразу выгонят с позором. А если даже случайно не выгонят, то ударят так, что... Боба в ужасе вздрагивал и открывал глаза.

Но решение было принято. Маленькое робкое решеньице.

– Отведи меня к своему тренеру, – попросил приятеля-спортсмена, любителя порнушки, Боба. Попросил специальным, мужественно-небрежным тоном и дернул бровью. – Ну, где ты каратэ занимаешься... или чем там еще... – К концу фразы голос сбился на трусливый фальцет. Намеренно попросил сразу после первой пары, чтобы не передумать.

Спустя несколько дней после Машиной истерики Антон, невежливо поймав крошечную паузу в разговоре под оранжевым абажуром, попытался увести Машу.

– Раечка, ты мне обещала показать свою новую композицию! Пойдем к тебе.

Он даже не затруднился прибрать с лица нарисованное яркими красками желание или придумать приличный предлог. Какая сейчас могла быть композиция! Маша академию-то не каждый день посещала, ведь родители не могли отменить работу, а с Дедом всегда кто-то должен был находиться.

Покрасневшая Маша перешла вместе с Антоном площадку, закрыла дверь в свою комнату и уселась на старый, покрытый кружевной салфеткой сундук – последнее, сделанное незадолго до смерти Берты Семеновны приобретение с соседней помойки.

– Да не смотри ты на меня, будто я насильник в подворотне! – хрипло засмеялся-обиделся Антон и мягко погладил Машу под длинной юбкой. – Я соскучился, Раечка.

– Я тоже.

Все было замечательно хорошо. Маша вдруг необъяснимо перестала стесняться, что воспроизвела на старом сундуке картинку не хуже, чем в Бобином воображении. Все было замечательно хорошо, если не считать, что в самый решающий момент Антон наткнулся на препятствие.

– Что это у тебя там? Ты что, стала опять девочкой? – прошептал он, еще не вернувшись из возбуждения, настолько яростного, какого и не испытывал с Машей прежде ни разу.

– Не знаю, – трезвым голосом ответила Маша и легонько-вежливо потянулась освободиться от него. – Как будто сжалось все, и больно. Больно, – жалобно повторила она. – Мне ужасно стыдно, что все так неудачно, уже второй раз.

– Ну ладно, у Нины, я понимаю, у тебя был шок, истерика, что там еще у вас бывает... но сейчас-то ЧТО? Тебя как забетонировали внутри...

– НЕ ЗНАЮ...

На этом попытки уединиться закончились. Ничего между Машей и Антоном не происходило, даже простенького ученического пятиминутного секса, а уж тем более в изощренном варианте дешевых порнографических картинок, которые мучительным пасьянсом раскладывались перед Бобиным мысленным взором. В этом любовном треугольнике, как водится, каждый чего-то важного не понимал. Маша радовалась, что все близкие собрались вокруг нее. Ей и в голову не приходило, что Боба страдает. Антон вообще не задумывался ни о чем, кроме странных физиологических шуток Машиного тела. А Боба не догадывался, что яркие сексуальные сцены между Машей и Антоном случаются только по определенному адресу – собственная Бобина постель по соседству со спящим неподвижным клубком Гариком, его же, Бобина, голова и его же разгоряченное обидой воображение.

После сорокового дня ежевечерние сборы прекратились, Костя уехал к себе в деревню, а остальные, кто нехотя, а кто и с удовольствием, вернулись к привычной жизни. И навещали Деда поначалу пару раз в неделю, затем только в субботу, а вскоре субботы стали оставлять для поездок на дачу и собирались по пятницам. Но пятницы соблюдали свято.

Дед продолжал запираться в кабинете, к общему столу выходить не желал. Этим июльским вечером, как и прежде, все собрались под дверью его кабинета, с той лишь разницей, что сегодня и дети, и взрослые сидели в гостиной вместе. Теперь, когда все вместе собирались только раз в неделю, дети больше дорожили взрослым обществом, Маша жалась к Зине Любинской, Гарик старался держаться поближе к Юрию Сергеевичу, Боба по возможности избегал оставаться с Машей и Антоном, а Нина везде улыбалась радостно, куда ни посадят, на кухню с детьми или в гостиную со взрослыми.

Вольготно расположивший свое огромное тело на диване Володя Любинский наигрывал на гитаре, напевал:

И значит, не будет толка

От веры в себя да в Бога,

И значит, остались только

Иллюзии и дорога.

– Какие стихи хорошие, – восхитилась Нина. – Я стихи люблю. Хотите, прочитаю свое любимое? – Она привстала со стула, потянувшись ко всем пышненьким розовощеким лицом, и влажно заблестела глазами. – Асадов. «Они студентами были».

– К-какая т-ты убогая! – задрожал Гарик, рефлекторно сжимая кулаки. – Хоть бы п-постеснялась!

– Это хорошие стихи, очень хорошие! – Нина обиженно надула пухлые губы. – Можно даже поплакать!

– Если человек эмоционально включается, значит, для него эти стихи хорошие, – успокаивающе произнес Юрий Сергеевич. – Давайте я прочитаю свое любимое.

Нынче ветрено, и волны с перехлестом,

Скоро вечер, все изменится в округе...

– Чувствуешь, что хорошие стихи, Ниночка? – мягко спросил он.

Нина послушно кивнула.

– Я помню, как он читал стихи, – как шаман, постепенно переходя на пение, мы как будто в транс впадали... Кто мог тогда знать, что он станет всемирно известным, может быть, еще и Нобелевку получит... – продолжал Юрий Сергеевич.

– Нобелевская премия по литературе... – мечтательно начал Гарик из-за его плеча и замолчал, окинув всех таким взглядом, что не осталось сомнений, кто точно получит. – Я получу, – все-таки не удержался он.

Всем стало неловко. Стараясь не смотреть на него, одновременно заговорили старшие Любинские и Боба. А Гарик общей минутной растерянности не заметил.

Зина, подмигивая заговорщицки, привычно скрылась в кабинете с кастрюлькой. За ней, с куском очередного «Наполеона» на блюдце, просочилась Аллочка. Через секунду раздался грохот, затем из кабинета вылетела испуганная Зина с кастрюлькой в руках, расплескивая по дороге бульон. Прозрачный, диетический бульон, специально для потерявшего жену старого академика.

– Он швырнул в меня книгой! Словарем! Толстым! – довольно оживленно сообщила она. Зина немного уже заскучала, а тут хоть какое развлечение.

Вслед за ней выдвинулся еще более похудевший Сергей Иванович – черный костюм, пустой, без никого внутри, сверху над костюмом скривившееся в гневе лицо.

– Хватит! Тут вам не богадельня! – шепотом заорал он с порога. – Ходят с котлетами! – Он брезгливо поморщился, сделав жест, будто стряхивал с себя грязь. – Я пока еще не выжил из ума! Бульон! – Он произнес «бульон» с таким отвращением, что Зина быстро понюхала кастрюльку, не стух ли.

Из-за худого плеча Сергея Ивановича высунулась Аллочка, вытянув длинную плавную шею, ловко просочилась под его рукой и шмыгнула в сторону.

«Как в „Бременских музыкантах“, – подумала Ма-ша, – сначала из дворца вылетел кот, затем пес, затем петух...»

«Приходит в себя, слава богу», – удовлетворенно подумала Аня.

Старик всегда был тиран и сумасброд, так-то и привычней. Ей смертельно надоели бдения у дверей кабинета. Ведь это Любинские с Аллочкой несли свою вахту раз в неделю, а ей приходилось бывать тут почти каждый вечер. Но ведь не бросишь же его, пока он вот так, демонстративно, сидит взаперти.

Дед стоял очень прямо, опирался на палку. Сам худой, как палка. Получалось – две палки рядом, почти параллельно.

– Я женился, – заявил Сергей Иванович. – Аллочка, детка, подойди!

Покрасневшая пятнами Аллочка, потупившись, пошевелила губами, будто пыталась что-то сказать и передумала.

Первой нашлась Аня.

– Поздравляю вас, Сергей Иванович, поздравляю тебя, Аллочка. – Она хмыкнула и развернулась к двери.

За ней, как утята за мамой-уткой, потянулись остальные. Замыкала шествие Маша. Нерешительно шагнула вслед за всеми, затем остановилась, опять медленно двинулась к выходу.

– Машенька, погоди, – мягко произнес Сергей Иванович.

– А вас, Штирлиц, я попрошу остаться, – пробормотал Володя Любинский.

– Ты по-прежнему будешь жить с нами.

– Да, Машенька. – Аллочка вытянула шею в Машину сторону, повела тощеньким носом. – Конечно, живи с нами.

В зоопарке у Маши был один знакомый страус, он словно разговаривал длинной, похожей на гибкий шланг шеей. Как Аллочка.