Читаем без скачивания Мне есть что вам сказать - Борис Джонсон

Именно гнев заставляет меня натянуть на себя взятое напрокат охотничье снаряжение и снова взобраться на Берту. «Он так побледнел», – сочувствует женщина. «Вот, – говорит мужчина и протягивает бутыль с желтой жидкостью, – хлебни для храбрости». Чарльз представляет меня другому хозяину фермы, Тому Артуру, красному, как почтовый ящик. Он протянул для рукопожатия левую руку, так как правую ему на днях повредила лошадь. Я стараюсь не слететь с Берты, которая беспорядочно пятится назад, и замечаю, что лопнувшие капилляры на щеках моих друзей-охотников, оказывается, не столько пурпурные, сколько черные.

Я отмечаю, как прекрасно выглядят охотники в черных жакетах с белыми шарфами (педант Чарльз говорит, что их правильно называть «охотничьими галстуками»), но думаю о том, насколько крошечная наша группа. Раздражает обилие умелых детей в стиле Телвелла[160], но в обществе охотников Восточного Суссекса и Ромни-Марша всего 50 действительных членов, и сдается мне, что уничтожить и это меньшинство для лейбористов – сплошной позор. Однако прежде, чем защитить их должным образом, я должен понять, чем они занимаются. И поэтому я сейчас беру ускоренный курс верховой езды у хорошенькой блондинки по имени Дженни.

Обычно Дженни Йо предпочитает целый день энергично скакать в седле и преодолевать пятиярусные ворота, но она согласилась помочь, и, откровенно говоря, мне ее помощь необходима. Я уже научился целовать Берту в ее ароматную шею и приговаривать: «Спокойно, спокойно, дорогуша, ты же не хочешь прикончить меня, правда?» Но прежде чем я успеваю овладеть элементарными навыками езды, звучит горн, и мы трогаем с места вдоль скотного двора, сквозь редкую толпу, чтобы приступить к охоте.

Первые несколько сот метров Берту ведет за поводья конюх по имени Зоя, но, когда мы достигаем конца первого поля, она настолько заляпана грязью, что кажется негуманным просить ее продолжать. Так что потом Дженни берет повод свободной рукой, и я с ужасом понимаю, что рано или поздно мне придется править лошадью самому. Но сейчас я следую за Дженни, словно потрепанный генерал времен Первой мировой войны, и пытаюсь понять, что происходит. Все довольно загадочно. Как на войне, в том смысле, что после длительного периода затишья следует период страшного напряжения и бездумной храбрости. Конные подразделения, кажется, застряли не на том поле и кружат, выделывая кульбиты на мокрой траве.

Мы с Дженни остановились отдохнуть у лесистого склона, откуда можно видеть, как в подлеске судорожно крутятся собаки. «Гончие исправно подают голос. Хорошо лают», – говорит Дженни. Гончие действительно шумят вовсю. Затем Дженни и миленькая леди по имени Полли заводят разговор о предстоящем успехе, и тут мы необъяснимо перемещаемся вперед через полузатопленную браунколь и брюссельскую капусту в другую часть того же леса.

«Так все дело в конкуре, да?» – спросил я у Чарльза, когда он вернулся весь заляпанный грязью, взяв очередное препятствие. «Нет, – ответил он. – Все дело в охоте». И боюсь, что это правда. Мы обманываем себя, если считаем, что радость охоты заключается только в прогулке по свежему воздуху вместе с друзьями или в пышности этой церемонии. В основе охоты – отстрел лисы. Хорошо провести время можно и просто покатавшись верхом на лошади, даже если поначалу это и больно.

На рыси, например, – как бы это сказать – возникают неприятные ощущения в яичках. И когда я, охнув, выдаю свою беду Дженни, она заразительно смеется и напоминает, что у нее яичек нет. Мы веселимся, так как находим это забавным. Тогда посторонний свидетель укорачивает стремена, и, не успев оглянуться, мы с Бертой трусим рысцой в унисон. А затем наступает славный момент, когда вся охотничья братия направляется вверх по холму в сторону отдаленного муниципального микрорайона. Ветряную мельницу освещает бледное солнце. Земля стонет под ускоряющимся топотом копыт. Гончие подают полный голос в соседней роще. Мы с Бертой мчимся на рыси как ненормальные. И каждую секунду я жду, когда мой зверь перейдет на кентер (укороченный полевой галоп. – Прим. пер.). Тут Дженни восклицает: «Ну вот!», и дело пошло.

Стараясь скрыть гримасу боли, я вцепился в уздечку, пока Берта набирала скорость, уф, километров 30 в час. Но казалось, все 150. И все под грохот, грохот, грохот на всем пути с одного конца поля на другой, в общем, под конец дня у меня сформировался собственный эстетический взгляд на охоту. Это как кататься на лыжах, в том смысле, что ты на скорости движешься, следуя рельефу ландшафта. Плюс к этому возникают странные полусексуальные отношения с лошадью, некая иллюзия понимания и контроля. Есть в этом какое-то армейское удовольствие командовать и при этом нести ответственность, состязательная радость военной игры.

По мере того как проходит день, я начинаю усваивать крупицы этикета, тонкости обхождения с воротами и необходимость при виде ямы кричать «Осторожно, яма!» («Ware hole!» или «Уорхол!», как это делает Чарли, возможно, в честь художника). Уголком глаза я постоянно слежу за солнцем и по мере того, как оно садится и золотит заболоченные поля Суссекса, я понимаю, что почти достиг своей цели – остаться в живых.

Но у всех остальных свое понимание целей, и они это постоянно подчеркивают. «Жаль, что вы не видели лису», – говорит Ди Гризелль, совладелец. «Боюсь, мы так и не показали вам настоящую охоту», – добавляет еще кто-то. «Скучноватый денек», – говорит Том, другой владелец, когда мы в сумерках возвращаемся в боксы. По словам Чарльза, охотники подстрелили четырех лис («две пары», быстренько поправляется он), но они умерли на руках хозяев терьеров. Лис неправильно загнали, и в этом, кажется, все разочарование.

Друзья, скажем прямо: вся эта история о том, как загоняют и убивают лис. Это нехорошо? Получилось так, что сегодня утром я уже видел мертвую лису на автостраде A20 недалеко от Сидкапа. Ее так посекли колеса автомашин, что она превратилась в мокрый серый лист картона. Лисиц на дорогах погибает в десять раз больше, чем их убивают на охоте. И в отличие от лисиц, подстреленных на охоте, лисицы на дорогах погибают мучительной и медленной смертью, истекая кровью от скользящих ударов. Собирается ли лейбористское правительство запретить автомобили?

Таким образом, получается, что лейбористов не устраивает душевное состояние охотников, факт жажды крови. Хорошо, оставим в стороне отвратительное бесстыдство правительства, которое выносит суждение относительно нашего душевного состояния и при этом просит всех нас проявлять терпимость к разного рода отклонениям. Запрещая такое тривиальное и ритуальное выражение жажды крови, они совершают в буквальном смысле что-то аморальное. Они идут против сути человеческой природы и с помощью законодательства подавляют инстинкт такой же древний, как и сам человек. И все же реальные причины запрета не имеют ничего общего с жестокостью или жаждой крови.

Этот запрет проистекает из ненависти, из той ненависти, которую лейбористы питают к тому, что они считают «Старой Британией». Это попытка уничтожить часть нашей культуры. Не просто охоту, а все то, что связано с ней: балы и ужины охотников, шум и неразбериху в духе романов Джилли Купер. Это попытка лишить заработка мужчин и женщин в зеленых твидовых костюмах с эмблемами, как у персонажей из «Властелина колец», которые присматривают за гончими, лисами и лошадьми и чье чувство собственного достоинства заключается в том, чтобы мы денек хорошо поохотились.

Это жестокое и бессмысленное уничтожение образа жизни. Они запрещают, потому что могут запретить; а люди, в которых я потерял веру, – это те идиоты, которые говорят, мол, «им что так, что этак, наплевать». Пять или шесть лет назад я встречался с Блэром и спросил его, почему он запрещает охоту. «О, я не из тех, кто охотится по субботам, но и протестовать я не пойду», – сказал он. И разве это не отвратительно вдвойне, что он принял эти тиранические меры и проголосовал за них сам?

Мне понравился день, который я провел вместе с охотниками, и надеюсь, у них хватит мужества и организованности не бросать охоту. В эту субботу они собираются поохотиться с собаками, и если гончие возьмут лису, то пусть так и будет. Как бедные полицейские будут доказывать mens rea (вину)? Не придется ли им представлять лису в качестве доказательства? Надеюсь, охотники поднимут запрет на смех, который он заслуживает, и бросят вызов полиции, магистратам и правительству, пока новое правительство не придет на спасение старой традиции и восстановит ее ради свободы, и только свободы.

Лучший способ излечится от исламофобии – это смех

К несчастьям начала моей журналистской карьеры относится период, когда отдел новостей послал меня в Уолсингем в Норфолке написать статью о том, что обещало стать главным религиозным скандалом. «Там живут англокатолики, – объяснил мне редактор отдела, – и они хотят устроить шествие к храму с изображением девы Марии. Там же живут протестанты-евангелисты. Так что там назревает реальная драка», – сказал редактор отдела новостей. Ему нужно описание акции, колорит, цитаты, персоны. Ему нужна церковная кулачная драка вперемешку с критикой за неправильное обращение с сектантами. Ему нужен сектор Газа в Норфолке.