Стоя на капитанском мостике, Харви крикнул:
– Всем замолчать! Внимание! Шлюпки на воду! Сначала женщины, затем остальные пассажиры. Потом экипаж. Надо спасти шестьдесят человек.
На судне был шестьдесят один человек. Но он забыл о себе.
Спустили шлюпки. Все бросились к ним. Из-за этой спешки могли опрокинуть шлюпки. Оклфорд, помощник капитана, и три боцмана, Гудвин, Беннетт и Уэст, сдерживали обезумевшую от страха толпу. Спать и вдруг сразу умереть – это ужасно.
Однако сквозь все эти крики и шум был слышен низкий голос капитана, и во тьме он переговаривался с командой:
– Механик Локс?
– Капитан?
– Как котел?
– Затоплен.
– Огонь?
– Потушен.
– Машина?
– Вышла из строя.
Капитан крикнул:
– Лейтенант Оклфорд?
Лейтенант ответил:
– Я здесь.
Капитан вновь заговорил:
– Сколько минут нам осталось?
– Двадцать.
– Этого достаточно, – сказал капитан. – Пусть каждый садится в шлюпку в свою очередь. Лейтенант Оклфорд, у вас есть пистолеты?
– Да, капитан.
– Вышибите мозги любому мужчине, который захочет пройти раньше женщины.
Все замолчали. Никто не сопротивлялся; толпа чувствовала над собой власть этой великой души.
«Мэри», со своей стороны, спустила шлюпки и шла на помощь пострадавшим от вызванного ею кораблекрушения.
Спасение совершилось с соблюдением порядка и почти без борьбы. Как всегда, нашлись эгоисты; но были также примеры волнующего самопожертвования.
Харви, невозмутимо стоя на капитанском мостике, командовал, властвовал, руководил, занимался всем и всеми, спокойно управлял этим ужасом и, казалось, отдавал приказы самому бедствию; можно было подумать, что кораблекрушение повиновалось ему.
В какой-то момент он крикнул:
– Спасите Клемана.
Клеман – это был юнга. Ребенок.
Корабль медленно погружался в воду.
Шлюпки со всей возможной скоростью перемещались от «Нормандии» к «Мэри» и обратно.
– Быстрее, – кричал капитан.
На двадцатой минуте пароход пошел ко дну.
Сначала затонул нос, затем корма.
Капитан Харви все время стоял на мостике, не сделал ни единого жеста, не произнес ни слова и, не двинувшись, ушел в пучину. Сквозь мрачный туман было видно, как эта черная статуя погружается в море.
Так закончил свои дни капитан Харви.
Пусть он примет здесь прощальный привет изгнанника.
Ни один моряк Ла-Манша не был равен ему. Всю жизнь он почитал своим долгом быть человеком, и, умирая, он воспользовался правом стать героем.
X
Привязан ли изгнанник к своему гонителю? Нет. Он с ним сражается; вот и все. Беспощадно? Да. Но всегда как с врагом общества и никогда как с врагом личным. Гнев порядочного человека никогда не выходит за пределы необходимости. Изгнанник ненавидит тирана и не считается с личностью гонителя. Если же он знает о его личных качествах, то нападает на них только в той мере, в какой этого требует долг.
В случае надобности изгнанник воздает должное гонителю; например, если гонитель в некоторой степени писатель и имеет достаточное количество литературных произведений, изгнанник это охотно признает. Между прочим, неоспоримо, что Наполеон III был бы неплохим академиком; во времена империи академия, вероятно из вежливости, достаточно снизила свой уровень, чтобы император мог стать ее членом; он был бы вправе считать, что находится там среди равных себе в области литературы, и его величие никоим образом не умалило бы величия сорока бессмертных.
В тот момент, когда объявляли кандидатуру императора на вакантное кресло, один из наших знакомых академиков, желая воздать должное одновременно и историку Цезаря, и человеку Декабря, заранее заполнил свой избирательный бюллетень таким образом: «Голосую за принятие г-на Луи Бонапарта в академию и на каторгу»18.
Как отсюда видно, изгнанник готов сделать все возможные уступки.
Он категоричен только если речь идет о принципах. Тут начинается его непреклонность. Тут он перестает быть тем, что на политическом жаргоне называют «практичным человеком». Отсюда его безропотное подчинение всему: насилию, оскорблениям, разорению, ссылке. Что вы хотите, чтобы он сделал? Устами его глаголет истина, которая в случае необходимости заявила бы о себе и помимо его воли.
Говорить через нее и для нее – в этом его гордость и счастье.
У истины два имени: философы называют ее идеалом, государственные деятели называют ее химерой.
Правы ли государственные деятели? Мы так не думаем.
Если их послушать, все советы, которые может дать изгнанник, «химерические».
Даже если допустить, говорят они, что истина на стороне этих советов, то действительность против них.
Изучим этот вопрос.
Изгнанник – человек химерический. Пусть. Это слепой провидец; провидец в том, что касается абсолюта, слепой в том, что касается относительного. Он хороший философ и плохой политик. Если бы мы его слушали, мы бы низвергнулись в пучину. Его советы в одно и то же время порядочны и пагубны. Принципы согласны с ним, но факты опровергают его.
Рассмотрим факты.
Джон Браун19 побежден при Харперс-Ферри. Государственные деятели говорят: «Повесьте его!» Изгнанник говорит: «Уважайте его!» Джона Брауна вешают; Союз распадается, разражается война с Югом. Если бы Джона Брауна освободили, Америка была бы освобождена.
Кто был прав с точки зрения факта – люди практические или люди химерические?
Второй факт. Максимилиан захвачен в Керетаро20. Практические люди говорят: «Расстреляйте его!» Человек химерический говорит: «Помилуйте его!» Максимилиана расстреливают. Этого достаточно, чтобы умалить огромное дело. Героическая борьба Мексики теряет свой главный блеск, возвышенное милосердие. Если бы Максимилиан был помилован, Мексика отныне была бы неприкосновенной; это была бы нация, утвердившая свою независимость войной и свой суверенитет цивилизацией; этот народ сменил бы шлем на корону.
На этот раз опять человек химерический предвидел верно.
Третий факт. Изабелла свергнута с престола21. Во что превратится Испания? В республику или монархию? «Будь монархией!» – говорят государственные деятели. «Будь республикой!» – говорит изгнанник. Химерического человека не слушают, люди практические одерживают над ним верх; Испания становится монархией. Она переходит от Изабеллы к Амадею, от Амадея к Альфонсу, в ожидании Карлоса; все это касается только Испании. Но вот что касается всего мира: эта монархия в поисках монарха дает повод Гогенцоллернам; отсюда ловушка, устроенная Пруссией, отсюда разорение Франции, отсюда Седан, отсюда позор и тьма.
Представьте, что Испания стала республикой, не было бы никакого повода для заговора, никакого Гогенцоллерна, никакой катастрофы.
Значит, совет изгнанника был мудрым.
Если бы случайно однажды открыли эту странную истину, что истина не глупа, что дух сострадания и освобождения имеет хорошие стороны, что сильный человек – это человек честный и что прав разум!
Сегодня, посреди катастроф, после войны внешней, после войны гражданской, перед лицом ответственности, которую навлекли на себя обе стороны, бывший изгнанник думает об изгнанниках нынешних, он занимается ссылками, он хотел спасти Джона Брауна, он хотел спасти Максимилиана, он хотел спасти Францию, это прошлое освещает ему будущее, он хотел бы затянуть рану отечества, и он просит амнистии.
Слепец ли это? Зрячий ли это?
XI
В декабре 1851 года, когда пишущий эти строки оказался за границей, его жизнь поначалу была довольно суровой. Изгнание острее всего заставляет почувствовать res angusta domi.[62]
Этот краткий очерк о том, «что такое изгнание», не был бы полным, если бы в нем не была мимоходом и с подобающей сдержанностью обозначена материальная сторона жизни изгнанника.
