Читаем без скачивания Ганнибал - Лансель Серж

Вряд ли Ганнибал забыл сон, виденный им в Онуссе накануне отбытия из Испании, хотя с тех пор миновал год с лишним. Устрашающая змея пунийской армии уже начала обвиваться кольцами вокруг италийских селений, неся гибель и разрушение их жителям, — зачем же было ей мешать? Пусть лучше Рим поспешит на помощь своим союзникам и даст карфагенянам возможность одержать еще немало блистательных побед, в противном случае ему придется признать свою неспособность защитить тех кого он взял под свое покровительство. Кроме того, армия Ганнибала нуждалась в отдыхе. Зимовка близ Болоньи мало способствовала восстановлению сил после перенесенных суровых испытаний. И люди, и животные страдали от недоедания, многих из них поразила болезнь, которую Полибий называет «голодной паршой» (limopsoros: III, 87, 2). После битвы при Тразименском озере карфагенский полководец двинулся через Умбрию, миновав Перузий и Фолиньо, и пересек Фламиниеву дорогу. Но отсюда, вопреки утверждению Тита Ливия (XXII, 9, 1–2), он направился вовсе не к Сполетию, от которого он якобы намеревался идти к Риму, а резко свернул на восток, спустился в долину Кьянти и вышел на плодородные равнины Пицена. Десятью днями позже он уже вступил на Адриатическое побережье, захватив по пути такое количество добычи, что ее с трудом удавалось тащить (Полибий, III, 86, 9-10).

С той поры как карфагенская армия покинула берега испанского Леванта, ее воины впервые вновь увидели море. Постоянно меняя места стоянок, Ганнибал оставался на побережье, в районе между Пиценом и Апулией. Особенную пользу пребывание в этом благодатном краю принесло лошадям, которых лечили от чесотки, купая в выдержанном вине (Полибий, III, 88, 1). Правда, Тит Ливий об этой подробности не упоминает, возможно, считая подобную «терапию» непростительным расточительством. Раненые поправлялись, здоровые набирались сил. Ганнибал отправил в Карфаген нескольких гонцов с отчетом о последних событиях и занялся перевооружением «на римский манер» своих африканских воинов. В частности, он заставил их сменить маленькие круглые кетры на большие щиты в форме вогнутого прямоугольника, на латыни именуемые scutum, которые в бою защищали гораздо надежнее. Тит Ливий (XXII, 46, 4) утверждает, что из-за этих щитов в ходе сражения при Каннах африканскую тяжелую пехоту нелегко было отличить от римской. С хорошо отдохнувшим войском, с запасом фуража для животных Ганнибал возобновил свой марш вперед, опустошив по пути латинскую колонию Адрию, земли марруцинов и френтанов, и, не встретив сопротивления, дошел до Луцерии, еще одной латинской колонии, и апулийского города Арпы. Рим продолжал бездействовать…

Кв. Фабий Максим, «Медлитель»

В трудные моменты своей истории, когда городу грозила серьезная опасность, а консулы по той или иной причине не могли исполнять своих обязанностей, Рим несколько раз прибегал к чрезвычайной форме управления, ограниченной по сроку действия, но облеченной всей полнотой гражданской и особенно военной власти. Такой формой была диктатура. В данной конкретной ситуации главная трудность заключалась в том, что обычно диктатора назначал один из консулов, но Фламиний, как мы знаем, погиб в июне 217 года, а Сервилий не имел возможности связаться с Римом. Поэтому выбор диктатора пришлось предоставить центуриатным комициям, то есть — беспрецедентный случай! — народу. И народ выбрал Кв. Фабия Максима Веррукоза. Выходец из древней патрицианской фамилии, он дважды — в 233 и 228 годах — занимал должность консула, в 230 году — цензора, а прозвище Максим, ставшее именем, унаследовал, хоть это и не нравилось Полибию (III, 87, 6), от одного из своих предков, Фабия Руллиана, который заслужил его в годы войны против самнитов. Как помнит читатель, Фабий принадлежал к числу сенаторов, до самого объявления войны выступавших за переговоры с Карфагеном. Однако если с кем и намеревался договариваться этот осторожный и мудрый человек, то уж, конечно, не с Баркидами, а с их противниками в карфагенском сенате. Ганнибала же он всегда воспринимал как ярого врага, ни о каких «договоренностях» с которым не могло идти и речи. Согласно обычаю, диктатор сам выбирал своего заместителя, исполнявшего при нем обязанности «начальника штаба» или, как его называли в Риме, «начальника конницы». Однако обычай и на сей раз оказался нарушен, потому что начальника конницы одновременно с диктатором избрал на своих комициях народ. Им стал консул 221 года М. Минуций Руф, отличившийся в Иллирии. В сенате Фабий и Минуций принадлежали к разным группировкам, которые можно, не греша против истины, назвать враждебными, поэтому, каким бы удачным компромиссом ни казалось одновременное назначение двух этих людей, оно несло в себе семена будущих раздоров.

Прежде всего диктатор решил заняться укреплением религиозного духа своих граждан. Открывая первое же заседание сената, Фабий не преминул напомнить присутствующим, что Фламиния погубила не столько неосторожность, сколько пренебрежительное равнодушие к предзнаменованиям. Действительно, покойный консул не раз и не два демонстрировал опасное вольнодумство. Почему накануне Тразименского сражения он отмахнулся от примет, которые с легкостью мог расшифровать любой порядочный римлянин, узрев в них перст судьбы? Когда ему доложили, что никак не удается вырвать из земли древко знамени, он приказал… выкопать его лопатой! А тот случай, когда под ним споткнулся конь, сбросив седока на землю? Он и на это не обратил внимания! Поэтому, делал вывод Фабий, пора срочно мириться с богами. Консультация с Сивиллиными книгами подсказала: надо возобновить обет богу Марсу и построить новый храм в честь Венеры Эрицинской. Так и поступили, причем храм диктатор освятил лично, подчеркнув высокое значение этого действа. Рим как бы призывал себе в покровительницы богиню города Эрика, чье святилище римская армия доблестно защищала во время Сицилийской войны. Наконец, верховный понтифик Л. Корнелий Лентул принес от имени народа обет, именуемый Ver sacrum — «весной священной», полный текст которого сохранил для нас Тит Ливий (XXII, 10, 2–6). Смысл этого оригинального изобретения древнеримской религии заключался в следующем. Если просьба, обращенная к богам — в данном случае спасение Рима и победа над Карфагеном, — сбудется в определенный срок, то в благодарность в жертву богам надлежит принести всех первенцев, которые родятся ближайшей весной [65]. Очевидно, в древнейшие времена под категорию жертвенных подпадали не только молодые домашние животные, но и человеческие младенцы. Любопытна, хоть и не бесспорна параллель, которая напрашивается в этой связи с жертвоприношениями молк, совершавшимися в Карфагене в тофетах и столь ужасавшими греков и римлян (S. Lancel, 1992, р. 275) [66]. Впрочем, к тому времени, о котором мы рассказываем, в Риме уже довольно давно привыкли ограничиваться тем, что по обету «весны священной» в жертву богам приносили ягнят и козлят, поросят и телят, родившихся в промежутке между мартовскими и майскими календами. Что же касается человеческих жертвоприношений, то их сущность весьма изобретательно эволюционировала в направлении, совпадавшем с интересами колониальной экспансии: так, одновременно с закланием жертвенных животных проходили проводы молодого поколения, отправлявшегося, порой под охраной тотемического животного, на заселение новых земель (J. Heurgon, 1957).

После этого Фабий сосредоточил внимание на решении вопросов военной стратегии. С согласия сената он набрал два новых легиона, разместив их в Тибуре (ныне Тиволи), неподалеку от Рима. Затем он отправился навстречу с войском Сервилия и в Нарнии принял командование еще двумя консульскими легионами. Отсюда он двинулся к югу, по пути прихватил тибурских новобранцев, вышел через Пренесту (ныне Палестрина) на Латинскую дорогу и повел объединенное войско к Апулии. Еще одно нелегкое решение, принятое Фабием до того, как он начал проводить в жизнь свою знаменитую политику «затягивания», наряду с последней свидетельствует, что диктатор меньше всего опасался прослыть непопулярным в широких массах. Он приказал (Тит Ливий, XXII, 11, 4–5) всем жителям селений и незащищенных городов покинуть свои дома, собрал их в особые отряды, но главное — потребовал неукоснительного применения тактики «выжженной земли» повсюду, где ожидалось появление армии Ганнибала.

По прибытии в Апулию Фабий обосновался в Эклах (Троя), неподалеку от карфагенского лагеря, разбитого в Вибинии (ныне Бовино). От боя, который пытался навязать ему Ганнибал, диктатор уклонился. Вскоре пунийская армия снялась с места, а следом за ней выступили в поход и римляне, которые отныне старались не упускать вражеское войско из виду, однако соблюдали между ним и собой определенную дистанцию, для чего главнокомандующему требовалось немалое хладнокровие, ибо провокации со стороны карфагенян не прекращались. Сегодня нелегко с точностью восстановить, каким маршрутом двигались те и другие, изображая игру в «догонялки», известно лишь, что протекала эта игра в основном на землях самнитов, лишь иногда захватывая территорию Кампании (G. Alvisi, 1974, pp. 292–313). Ганнибал разорил Беневент, захватил Телезию, а затем через кампанский город Калы направился к северу, в долину реки Вультурн. Здесь, в сердце одного из богатейших сельскохозяйственных районов Италии, начиналось царство фалернского вина, уже тогда считавшегося одним из лучших. И здесь диктатору пришлось проявить выдержку, достойную античного героя, ибо ему стоило невероятного труда не отказаться от ранее избранной тактики и не позволить своему начальнику конницы Муницию ее нарушить. Он по-прежнему продолжал следовать параллельным с Ганнибалом курсом, наблюдая за его войском издали и искусно уходя от столкновений, но охотно нападая на отдельные группы вражеских солдат, в поисках добычи рискнувших слишком далеко оторваться от своих. Мог ли он оставаться беспристрастным зрителем, когда с вершины Массика [67] видел дым от пожаров горящих повсюду деревень, когда осенью в сезон сбора винограда систематически вырубались под корень лозы, составлявшие все достояние римских поселенцев в Кампании? Этого Ганнибалу показалось мало, потому что он придумал, как еще больнее задеть диктатора лично. Узнав от перебежчиков, что именно в этих краях находятся земли, принадлежащие Фабию, он приказал своим солдатам вытоптать и выжечь все окружающие поля, сохранив в неприкосновенности владения римского главнокомандующего. Одновременно он велел распустить слух, что такая странная разборчивость объяснялась тайным сговором Фабия с карфагенянами (Тит Ливий, XXII, 23, 4).