Читаем без скачивания Вкус пепла - Камилла Лэкберг

— Кстати, я тоже хотел с тобой об этом поговорить, — начал он, растягивая слова, и Агнес сразу же почуяла недоброе: такое начало не обещало ничего хорошего. — Я подумал, что, пожалуй, лучше я сам буду распоряжаться получкой.

Он произнес это, не глядя жене в глаза, и она почувствовала, как в груди закипает ярость. Что это он придумал? Неужели она теперь будет лишена единственной радости, которая у нее еще оставалась в жизни?

Догадываясь о том, какую бурю чувств вызвали его слова, Андерс сказал:

— Ведь тебе уже сейчас стало нелегко ходить в лавку, а когда родится ребенок, трудно будет вырваться из дома, поэтому лучше уж я возьму это дело на себя.

От ярости она не могла вымолвить ни слова. Затем временная немота отпустила ее, и она высказала ему все, что думала об этом решении. Она видела, как мучает его сознание, что весь барак ее слышит, но не обращала на это внимания. Ее совершенно не волновало, что о ней подумает здешняя голытьба, а уж Андерсу она выскажет все, пускай знает, какого она о нем мнения.

Но к ее удивлению, на этот раз Андерс не уступил, несмотря на брань. В первый раз за все время он продолжал стоять на своем, сколько она ни вопила. Когда она наконец была вынуждена сделать паузу, чтобы перевести дыхание, он спокойно заявил, что она может кричать, пока не охрипнет, но как он сказал, так и будет.

Агнес почувствовала, как ей становится трудно дышать, от злости у нее потемнело в глазах. Отец всегда уступал ей, когда она начинала задыхаться и судорожно хватать ртом воздух, но Андерс только молча за этим наблюдал и даже не думал ее успокаивать.

Тут вдруг она почувствовала резкую боль в животе и испугалась. Ей захотелось домой, к папе.

~~~

Моника ощутила испуг, как удар в живот.

— Тут была полиция?

Морган кивнул, не отрывая глаз от экрана. Она понимала, что сейчас не время с ним говорить: согласно своему распорядку, он работал и был недоступен для общения. Но она не могла ничего с собой поделать, ее переполняло беспокойство, заставляя переминаться с ноги на ногу. Ей хотелось подойти к сыну и потрясти его за плечо, заставить рассказать побольше, не дожидаясь бесконечных уточняющих вопросов, но она знала, что это бесполезно. Приходилось расспрашивать с обычной терпеливостью.

— Чего они хотели от тебя?

Он по-прежнему не желал отрываться от экрана и, отвечая, продолжал стучать по клавиатуре, ни на секунду не замедляя темпа:

— Они спрашивали про умершую девочку.

У нее зашлось сердце, пропустив не один, а сразу несколько ударов. Осипшим голосом она уточнила:

— О чем они тебя спрашивали?

— Видел ли я, как она уходила утром, и еще разное другое.

— А ты видел?

— Что видел? — рассеянно переспросил Морган.

— Ее — видел?

— Зачем ты сейчас пришла? — Он проигнорировал ее вопрос. — Ты знаешь, что это не по расписанию. Ты же обычно приходишь тогда, когда я не работаю.

В громком, резком голосе не слышно было возмущения, он просто констатировал факт. Она допустила отклонение от их обычного распорядка, нарушила ритм, и должна была знать, что его это удивит. Но она не могла сдержаться, ей требовалось все узнать.

— Ты видел, как она уходила?

— Да, я видел, как она уходила. Я рассказал об этом полиции, ответил на все их вопросы. Хотя они тоже нарушили мой распорядок.

Сейчас он полуобернулся в ее сторону и смотрел на мать этим своим разумным, но странным взглядом. Его взгляд всегда оставался таким. Эти глаза никогда не меняли своего выражения, не наполнялись чувством — по крайней мере с тех пор, как он научился управлять своим поведением. Когда он был моложе, у него случались страшные приступы ярости и досады из-за вещей, на которые он не мог повлиять или когда он чего-то не мог сделать. Причиной могло быть что угодно, начиная от невозможности решить, в какой день ему принимать душ, или выбрать, что он хочет на обед. Но с тех пор и он, и она многому научились. Жизнь пошла по накатанной колее, а выбор был давно сделан. Он принимал душ через день, его обед состоял из четырех блюд, которые она чередовала согласно выработанному расписанию, а завтрак и ужин всегда были одинаковы. Работа стала для него настоящим спасением. Он занимался тем, что у него хорошо получалось, это занятие давало ему возможность применить свой высокоразвитый интеллект и в то же время вполне соответствовало темпераменту больного с синдромом Аспергера.

Моника очень редко заходила к нему в неположенное время. Она даже не помнила, когда это случалось в последний раз. Но сейчас, коли она все равно уж его потревожила, ничего не мешало продолжить разговор.

Пройдя по тропинке между кипами журналов, она села на кровать.

— Я хочу, чтобы в другой раз ты не разговаривал с ними без меня.

Морган только кивнул. Затем он повернулся к ней окончательно, усевшись лицом к спинке стула и опершись на нее скрещенными руками.

— Как ты думаешь, мне дали бы на нее посмотреть, если бы я попросил?

— На кого посмотреть? — растерялась Моника.

— На Сару.

— Что это тебе приходит в голову! — Монике показалось, что комната закружилась перед ее глазами. Напряжение последних нескольких дней вывело ее из равновесия, и от вопроса Моргана она потеряла самообладание.

— Зачем тебе надо ее видеть? — Она не могла скрыть пробивавшуюся в ее голосе нотку раздражения, но он, как всегда, никак не отреагировал на интонацию. Она даже не была уверена в том, что он воспринимает повышение голоса как знак того, что она сердится.

— Чтобы посмотреть, как она теперь выглядит, — спокойно ответил Морган.

— Зачем тебе это? — Голос Моники звучал все более взволнованно, и она почувствовала, что сжимает кулаки. Ее охватил ужас, и каждое слово Моргана казалось новым шагом навстречу тому мраку, которого она всегда так боялась.

— Чтобы посмотреть, какая она мертвая, — пояснил он, не отрывая взгляда от ее лица.

Монике вдруг стало трудно дышать. Показалось, что стены тесной клетушки надвигаются на нее и вот-вот раздавят. Ей больше не выдержать, нужно глотнуть воздуха.

Не говоря ни слова, она вскочила, кинулась к двери, вылетела наружу и с грохотом захлопнула ее за собой. Холодный, промозглый воздух обжег ей глотку, когда она глубоко вдохнула его полной грудью, и через некоторое время она почувствовала, как пульс начал успокаиваться.

Она осторожно заглянула в одно из окошек. Морган уже сидел, повернувшись к экрану. Пальцы его так и летали по клавиатуре. Прижавшись лицом к стеклу, она смотрела на его затылок. Она любила его так сильно, что от этого было даже больно.

Ничто не доставляло ей такого удовлетворения, как уборка. Другие члены семьи говорили, что это мания, но ее это совсем не беспокоило. Главное, чтобы они не мешались под ногами и не пытались ей помогать, большего она не требовала.

Как всегда, Лилиан начала с кухни. Каждый день то же самое. Протереть все поверхности, пройтись пылесосом, вымыть пол и один раз в неделю вынуть все из ящиков и шкафов и протереть внутри. Покончив с кухней, она перемещалась в прихожую, в гостиную и на веранду. Единственной комнатой на первом этаже, которую она не могла прибрать, была маленькая гостевая, в которой спал Альбин. Ею она займется потом.

Она потащила пылесос на второй этаж. Стиг хотел купить другую модель, не такую громоздкую, однако она вежливо, но решительно отказалась. Этот пылесос служил ей пятнадцать лет и до сих пор был как новый. Гораздо лучше современных агрегатов, которые ломаются по четыре раза в год. Хотя он действительно тяжеловат. Добравшись до площадки второго этажа, Лилиан почувствовала, что немного запыхалась. Стиг не спал и повернулся к ней лицом, когда она вошла.

— Ты совсем себя не жалеешь, — произнес он слабым голосом.

— Лучше так, чем сидеть без дела.

Это был между ними привычный разговор. Он говорил ей, чтобы она себя не перетруждала, а она отвечала какой-нибудь бодрой репликой. Небось в доме была бы совсем другая картина, если бы она перестала сама выполнять всю работу, переложив на них часть обязанностей. Без нее дом пришел бы в запустение и все бы развалилось. Это на ней все держалось, и все они это знали. Могли бы хоть иногда проявить какую-то благодарность. Но куда там! Вместо этого они только бубнят ей, чтобы она себя не перетруждала! Лилиан почувствовала, как в душе поднимается знакомое раздражение. Она зашла к Стигу и заметила, что он бледнее обычного.

— Ты сегодня неважно выглядишь, — сказала она, помогая ему приподнять голову от подушки, чтобы вытащить ее и взбить, а потом вернуть на место.

— Да, у меня неважный день.

— Где больше всего болит? — спросила она, присаживаясь к нему на кровать.

— Кажется, всюду, где только можно, — слабо ответил Стиг, попытавшись изобразить улыбку.