Вера вздрогнула, осмотрелась. Никого. Только оживленный Надеждин говор слышится.
– Да что с тобой? – спросила Надежда. – Ты дрожишь? Тебе холодно? Ты простудилась?
– Нет, – сказала Вера. – спать хочется только.
Но, как всегда, не слушая ответа, Надежда быстро говорила:
– Как только приедем домой, примешь хинину. Если так плохо себя чувствовала, не надо было выезжать. Хотя тебе, конечно, полезно иногда развлечься, – ты уж очень впечатлительна. И надо признаться, сегодня были довольно интересные разговоры. Мне, например, очень понравилось, что говорил Погорельский.
И опять полилась живая, веселая Надеждина речь. А в Верином сердце была своя тоска, и в уме ее свой вопрос:
«Воля наша к жизни так ли сильна, чтобы можно была удержать уходящего?»
V
Вера спала тревожно. Тяжелые сны мучили ее. Ей снился идущий где-то на далекой галицийской железной дороге слабоосвещенный вагон с ранеными. Кто-то стонал, кто-то бредил. Какой-то солдат, блестя яркими, лихорадочными глазами, худой и желтый, оживленно рассказывал стоявшему перед ним чернобородому еврею-санитару о том, как его ранили.
– Спи, гопубчик, спи, – уговаривал его санитар.
Выбегал на площадку, хватался за голову, дышал тяжело и поспешно, словно запасаясь воздухом, и опять возвращался в вагон.
И вот знакомое, милое лицо. Вера видит Сергея. Он лежит, прикрытый шинелью. Под его головою заботливая рука еврея-санитара положила подушку, но подушка измятая и томная. Сергеевы глаза открыты, но сознание в них только иногда вспыхивает. И тогда он чувствует духоту вагона, истому лихорадочной ночи, скрежет колес и толчки на стыках. Потом в его сознании тупо и медленно вползает боль плохо перевязанной раны. Эта боль возрастает, разгорается, становится острожгучею. Он стискивает зубы и невольно, сам того не замечая, стонет. Измученное, бледное лицо санитара наклоняется над ним. Чужой голос участливо спрашивает его:
– Что с вами, голубчик? Воды не хотите ли выпить?
Сергей смотрит на него мутными глазами, и вдруг вагон, ночь, санитар, – все это тонет в каком-то море мрака, и боль забыта, и томления душной вагонной ночи отошли. Ему снится далекий, холодный, милый город на севере, снится Вера. Он видит, как она мечется в тоске на своей постели. Вот она встает, подходит к образу, становится на колени, молится и плачет.
Сергею отрадно смотреть на белую ризу образа, на слабый огонек голубой лампады. Из серебряного оклада виден благостный лик Богоматери, – благостный и утешающий, такой далекий от жизни и так утоляющий все печали. Младенец на ее руках, и в глубоких очах его обещания небесных наград. Жажда жизни отходит, – жить, умереть, не все ли равно?
Говорит кто-то тихий и светлый:
– Ты душу свою отдал за других, и разве есть на земле большая любовь?
Но под образом, на холодном полу, мечется и стонет бедная девушка. И плачет, и молится:
– Я люблю его, люблю. Приснодева Мария, спаси его, сохрани его, верни его мне.
И молится, и плачет, и вся тянется к светлому лику. И уже мутный зимний день глядит в окно. Приходит старая няня, берет Веру за руку и ведет ее на постель, приговаривая ласково:
– Спи, голубушка моя, спи.
Снится Вере далекий вагон. Смутный свет зимнего утра льется в узкие вагонные окна. Сергей открывает утомленные болью мутные гпаза и смотрит на нее.
VI
За завтраком Надежда спрашивает:
– Что с тобою, Вера? На тебе лица нет?
Вера смотрит на нее испуганными глазами и говорит:
– Ах, Надя, я знаю, с Сергеем что-то случилось.
– Полно, Вера, откуда ты это можешь знать? Мы только что получили от него письмо, – он здоров и весел.
– Я знаю, что его вчера тяжело ранили.
– Вера, если его ранили вчера, то об этом сегодня здесь еще нельзя ничего знать. Так скоро известия о раненых не приходят. Все это твое воображение. Прими брому и успокойся.
Надежда дает Вере бром, – много брому, – и Вера весь день ходит, как свинцом налитая. Равнодушие и тоска. Тоска спокойная, тяжелая, домашняя, словно навеки угнездившаяся в сердце. Такая тоска, от которой лицо бледнеет и губы улыбаются.
И вот опять ночь. Вера одна, долго не спит. То она молится, то вдруг встает перед нею сон не сон, греза не греза, явь не явь.
Сергея привезли на место. Он лежит на лазаретной койке. В палате белые стены, большие окна, завешенные гладкими, белыми шторами. Ровно и невесело горит одна электрическая лампочка, и свет ее отражен фарфоровым щитком на потолок, и уже от потолка рассеян ровно на палату, где шесть кроватей. Пять заняты, одна пустая.
Вера смотрит, не видит, кто эти другие четверо в одной палате с Сергеем. Она видит только Сергея. Он лежит прямо и неподвижно. Боль достигла такого напряжения, так истомила, что уже перестала чувствоваться отдельно от остальных впечатлений бытия, – и все предстоящее стало только великою болью.
Но вот качнулись и растаяли стены палаты. Тихо, ясно. Опять милый Верин покой, и ясный лик Приснодевы Марии, и слабый огонек в голубой лампаде.
Вера встает молиться. Молится долго. Мутный свет льется в окно. Льются Верины слезы.
Вера стоит на коленях и опять видит далекую палату и Сергея.
Сон со сном, греза с грезой сплетаются, здесь и там.
VII
Утро. Врач обходит палату. Останавливается у кровати, где лежит Сергей. Тихо говорит с сестрою милосердия. Сергей открывает глаза.
– Ну-с, поручик, – бодрым голосом говорит врач, – как мы себя чувствуем?
Сергей молчит. Не знает, что сказать. Наконец, слабо шепчет:
– Голова болит.
– Ничего, пройдет. Все пройдет. Через неделю опять молодцом будете.
Сергей знает, что доктор говорит одно, а думает другое. По унылому, привычно-равнодушному лицу сестры милосердия он угадывает, что врач только что шепнул ей:
– Вряд ли выживет. Во всяком случае до вечера дотянет.
Он отчетливо повторяет:
– До вечера дотяну.
Но врач не слышит его слов. Переходит к другому.
VIII
И вот опять вечер. И уже поздно. Вера опять одна. Думает: «Мы с ним сердце в сердце и душа в душу. Или воля наша – ничто? И не удержу его на этой милой земле?»
И усилием воли зовет к себе Сергея. И снится Сергею, что Вера зовет его. Ему тяжело и покойно, он обжился в ощущениях своей великой боли, поглотившей в себя весь его мир, – и как ему выйти из этого мира? Как встать? Как пойти? Лежать бы, лежать успокоенно навсегда.
Но зовет Вера, и великая власть в ее зове. И в душе его сквозь багровый туман боли встает предчувствие великой радости. Снится ему, что он встал. Снится ему, что он входит в Верин милый покой. Рана горит, но он идет прямо и твердо, и на груди его, на мундире, новый, только что полученный, крест. Он горд этим крестом, и рад, что увидит Веру. И вот видит Веру.
Лик Богоматери, ясный огонь голубой лампады, Вера на коленях перед образом.
Долго молилась, легким забылась сном, – и снится ей: открылась дверь, знакомые шаги слышны, подходит Сергей. Он веселый, а ей страшно.
Сон в сон, греза в грезу, – слились два сна, словно оба они стали образами чьего-то сна, и кто-то иной видит их обоих в своем благостном сне.
Вера встала, идет к нему. На лице ее улыбка, но сердце у нее тяжелое. Радость или печаль? Не знает.
Вера, Вера, обрадуйся, – ведь он с тобою!
Он идет к ней, но между ними – преграда. Ей страшно.
Она идет к нему, но между ними – преграда. И под сердцем его горит кровавая рана.
Вера, Вера, обрадуйся, – он будет с тобою!
Стоят друг перед другом, не смея верить, не смея хотеть, – бедные дети земли, отвычные от святых чудес. Стоят, колеблясь перед роковою чертою.
Но сжалилась Приснодева Мария, и умолила Сына, и дала Вере силу и радость. Вера воскликнула:
– Смерть твоя да будет моею. Мы вместе, милый, милый, мой навсегда.
И бросилась к нему, и обняла его, и вопила громким голосом:
– Не отдам тебя, с тобою буду.
Услышали громкий крик, прибежали Надежда, няня. Вера лежала на полу и плакала.
– Что с тобою, Верочка?
Молчала Вера.
IX
Сергей застонал, повернулся на бок. Ему было легко и весело. Сестра подошла. Он улыбнулся ей и сказал весело:
– А я, сестрица, умирать раздумал. Поживем, повоюем.
Сестра улыбнулась.
– Ну и хорошо, голубчик.
Утром врач подошел к Сергею, осмотрел его, пожал плечами.
– Ну что ж, все идет хорошо. Здоровый у вас организм, батенька – благодарите родителей. Сказать по правде, не чаял сегодня с вами разговаривать, ну, а теперь все будет хорошо.
– И я не чаял, – сказал Сергей улыбаясь, – да Вера не пустила.
Доктор поглядел на сестру.
– Ну, еще побредит немного, – сказал он.
И отошел к другим.
Сними траур*
