принимает предложение, позабыв о своих принципах.
— Проверь, всё на месте? — отдаю ей сумку.
— Всё, — после короткого досмотра заключает Ольга. — Тим, у меня ещё плащ на вешалке остался.
— Сейчас заберём, не волнуйся.
Мы без лишней спешки возвращаемся в зал, где нас встречает очередное «Го-о-ол!».
— Тебе воды принести? — я с трудом перекрикиваю радостных фанатов.
— А тут есть? — ответ опять приходится читать по губам.
— Найдётся. Посидишь за столиком, пока я к стойке прогуляюсь?
Ольга кивает, и я бережно усаживаю её на стул. Помня студенческие попойки, покупаю сразу три поллитровки, которые потом опустошают с такой скоростью, будто за спиной у Ольги десятки километров безводной пустыни.
— Хватило? — спрашиваю я, когда заканчивается последняя бутылка. — Или ещё принести?
— Нет, всё, спасибо.
В этот момент на экране кто-то из футболистов бьёт по воротам из выгоднейшей позиции, промахивается, и стены бара сотрясает многоголосый возмущённый вопль.
— Готова идти? — я едва слышу сам себя.
— Да.
В отсутствие опыта Ольга не знает, что способность трезво мыслить не всегда означает способность твёрдо держаться на ногах, и поднимается слишком быстро.
— Тише, тише, — я успеваю поддержать её под локоть. Из глубин памяти не вовремя выныривает похожий эпизод галлюцинации, когда меня-Ольгу ловил Дрейк. Мысленно отмахиваюсь от назойливой мухи-воспоминания, помогаю девушке с плащом и крепко беру её под руку — самостоятельность тут пока будет лишней.
— Ну, пойдём потихоньку.
После прокуренного бара мартовский уличный воздух божественно вкусен. Мы недолго стоим у входа, наслаждаясь возможностью дышать полной грудью, а потом я спрашиваю: — Такси или чуть-чуть пройдёмся?
— Пройдёмся, — после краткого раздумья отвечает Ольга. — До проспекта.
Мы прогулочным шагом бредём по скудно освещённому скверу. Я не выпускаю руки спутницы, да и она сама не торопится высвободиться. Молчим; по характерно неровному дыханию Ольги понятно, что она из последних сил борется со слезами, а я ломаю голову, как тут поступить. Сделать вид, будто ничего не замечаю? Обнять и дать выплакаться? Снова некстати вспоминается галлюцинация: жёлтый свет фонарей, укутанные в снежные одеяла деревья, горячие губы на губах. До каменных желваков стискиваю зубы и выключаю картинку. Тогда предательница-память подбрасывает мне холод ламината под щекой и чувство тотальной опустошённости после долгой истерики. Всё, бой проигран вчистую. Я останавливаюсь и не очень ловко — почти, как Тим-из-сна, — обнимаю Ольгу.
— Плачь, — говорю её темноволосой макушке. — Просто плачь. Я ни о чём не буду спрашивать, обещаю.
Остатки плотины самообладания моей спутницы разлетаются в щепы под напором бурного потока слёз. Ольга рыдает так, будто ещё чуть-чуть — и её сердце разорвётся, а всё, чем я могу помочь, — это чистым носовым платком да бессловесным сопереживанием.
Наконец, всхлипы становятся тише и реже. Когда они стихают совсем, я мягко отстраняюсь.
— Домой?
Комкающая в руках платок Ольга вскидывает на меня опухшие глаза, но почти сразу вновь отводит взгляд. Кивает, не доверяя голосу.
— Только мне нужен твой адрес для такси.
Она хрипло называет улицу, дом и подъезд — совсем не те, что были в моей галлюцинации, — и я с первого раза вызваниваю нам машину.
— Ну всё, нас будут ждать на остановке через десять минут.
Этот вечер не назовёшь хорошим, однако по пунктуальности таксистов к нему претензий нет. Автомобиль плавно несёт нас сквозь спящий под полной луной город, в колонках на задней полке негромко играет симфоническая версия «Спокойной ночи» Цоя. Ольга всю дорогу смотрит в окно, только видит ли она проносящиеся мимо пейзажи?
Въезд в нужный двор; такси останавливается ровно перед заказанным подъездом шестнадцатиэтажной свечки. Я отдаю уговоренную сумму и помогаю спутнице выйти из машины. Потом, не спросив согласия, захожу вместе с ней в подъезд и поднимаюсь на лифте до десятого этажа. Ни одно из моих действий не вызывает у Ольги протеста, и мне это очень не нравится.
— Оль.
Ольга, уже доставшая ключи из сумки, замирает перед дверью в квартиру.
— Я поеду.
Согласный наклон головы.
— Но если тебе вдруг захочется поговорить — о чём угодно — или просто пореветь в трубку, то ты обязательно звони, поняла? Даже в четыре утра.
Ольга молчит, пристально изучая пятнышко на придверном коврике.
— Без шуток, Оль. О приличиях будешь думать, когда всё наладится.
— Ладно, — она через силу разлепляет сухие губы.
— Смотри, ты пообещала. Советую, кстати, не затягивать и сразу ложиться спать: пусть организм восстанавливается.
— Хорошо.
— Спокойной ночи?
— Спокойной.
Я ухожу с тяжёлым сердцем. Надеюсь только, что Ольга последует моему совету: лучшего лекарства от душевных ран, чем сон, я не знаю.
На улице меня окликает короткий автомобильный гудок — оказывается, таксист не уехал, а просто убрал машину с проезда. Подхожу к нему и наклоняюсь над открытым окном водительской двери.
— Вы мне сигналили?
— Тебе, тебе, — невежливо «тыкает» таксист. — Садись и говори, куда едем.
Словесная грубость меня мало трогает, так что я усаживаюсь на переднее пассажирское сиденье, называю адрес и с интересом спрашиваю: — А если бы я остался у девушки?
— Тогда я бы узнал, что потерял квалификацию. Пристёгивайся, не хватало ещё из-за тебя штраф поймать.
Теперь, когда неотложных дел больше нет, во мне просыпается жгучее любопытство. Какую беду Ольга могла заливать коньяком? Почему не дома, а в первом попавшемся баре? Связано ли это с походом в кино, от которого я отказался? Вопросы без ответов: я почти на сто процентов уверен, что в понедельник меня не ждут никакие объяснения. Максимум сухая благодарность и нескрываемое старание как можно скорее забыть невесёлый инцидент. Обычная человеческая реакция, обижаться на которую бессмысленно.
Таксист прибавляет звук еле шепчущей магнитоле, и салон наполняют аккорды «Пачки сигарет» в оркестровом исполнении. Красивая мелодия нежно касается струн моей души, нашёптывает, что, возможно, не стоит судить о людях так безапелляционно. Вдруг вбитые в меня жизнью пессимистические установки больше не действуют?
***
На следующее утро я просыпаюсь с первыми лучами заглянувшего в незашторенное окно солнца. Спать не хочется совершенно, но занятия себе я тоже найти не могу. Даже книги — вечная моя отрада — не способны отвлечь от мыслей о вчерашней истории. Меня подмывает написать Ольге сообщение с вопросом о самочувствии, однако голос разума настойчиво твердит, что в шесть утра воскресенья нормальные люди обычно пребывают в
