Но для японца, китайца, бирманца, индийца, араба, не говоря уже о полинезийце или папуасе, чьи языки совсем не похожи на европейские, эсперанто — исключительно трудный язык.
И не бывает так, чтобы все в языке было одинаково трудно и запутанно. Ведь в каждом языке трудности, можно сказать, уравновешены — в одном сложнее склонение, но не такое уж сложное спряжение, в другом — наоборот. В одном много согласных, в другом — гласных.
Чтобы выучить любой язык, надо приложить усилия. И даже если что-то в нем кажется легким, будьте уверены: что-нибудь да окажется трудным.
Бывает, конечно, что для кого-то язык особенно легок. Например, русский для поляка или болгарина. Много общих слов, мало трудных звуков. Похожа грамматика (особенно для поляка). Или китайский для вьетнамца: так же устроен слог, есть такие же (вернее, похожие) музыкальные тоны, много общего в грамматике. И наоборот, китайский труден для русского или немца — мало схожего в звуках, очень различна грамматика (сам принцип грамматики!), совсем нет общих слов… Или эсперанто — легкий для нас и трудный для тех, чьи языки не похожи на европейские.
Но нет «вообще трудных» и «вообще легких» языков. Как нет языков «интересных» и «неинтересных».
А есть ли языки «бедные» и «богатые»? В следующей главе я отвечу вам и на этот вопрос.
Как это называется?
«Первобытные» языки в кривом зеркале и на самом деле
Не только обычные люди, не имеющие отношения к науке, но даже и многие ученые — философы, языковеды — уверены: есть языки «развитые», языки, достойные называться языками. А есть «первобытные». Примитивные, неразвитые. И, конечно, искать такие «первобытные языки» надо где-нибудь подальше: в Африке, в Австралии, в лесах Амазонки, в горах Новой Гвинеи. Одним словом, подальше от европейской культуры.
Счастлив, говорят такие ученые, туземец, овладевший языком европейских колонизаторов. Он приобщается ко всем богатствам мировой культуры. У него открываются-де глаза.
Чем же языки эти «первобытны», в чем их «неразвитость»?
Во-первых, считается, что в них выражается очень много лишних деталей. Так утверждал знаменитый французский ученый, философ и психолог Люсьен Леви-Брюль (1857–1939), который собрал и обобщил огромный материал о жизни и быте индейцев, народов Австралии, островов Океании в фундаментальном труде «Первобытное мышление» (русск. перевод — 1930). Леви-Брюль рассуждал так. Индеец-понка, чтобы сказать «человек убил кролика», должен выразиться следующим образом: «человек, он, один, живой, стоя (в именительном падеже), нарочно убил, пустив стрелу, кролика, его, живого, сидящего (в винительном падеже)». Это ли не мелкие, ненужные детали?!
Подождите-ка! Ведь если рассуждать таким образом, то можно ненароком и русский язык записать в «первобытные»! Ведь когда мы «переведем» русскую фразу Человек застрелил кролика, как это сделал Леви-Брюль с индейской, получится почти то же самое: «человек, он (иначе было бы убила), один (иначе было бы люди), живой (в именительном падеже, ведь в винительном падеже мы говорим человека!), нарочно убил, пустив стрелу (именно таково было первоначальное значение слова застрелил!), кролика, его, живого (в винительном падеже)…» Нет только «стоящего» человека и «сидящего» кролика, но не этим же измеряется первобытность!
Таким способом можно превратить любой язык в тарабарский. Вот как «переводится» начало сказки на африканском языке суахили в одной серьезной книге: Он — был — там человек один он — который был слепой с рождения его. День один оно — проходило — мимо чудо, глаза его они — стали — открытыми так только внезапно. И перед его оно (место) — было с осел он — стоял он — его — увидел этот осел — 0н — не видел вещи более.
Вы что-нибудь поняли? Если поняли, то, наверное, только то, что суахилец зачем-то нагромождает массу слов там, где достаточно одного.
Я много занимался языком суахили и очень его люблю. Поэтому мне за него было особенно обидно. Ведь на самом деле никаких сложностей нет: наоборот, язык суахили очень экономен в средствах. Сказка начинается так: Alikuwakomtummoja. А- — это приставка, обозначающая, что глагол 3-го лица и что подлежащее — слово, обозначающее одушевленный предмет (человека). Li приставка прошедшего времени и так далее. Ничего особенного!
И если перевести начало той же сказочки литературно, она будет звучать так: Жил-был один человек, он был слепым с самого дня своего рождения. Однажды случилось чудо: его глаза вдруг открылись. Случайно перед ним в тот момент стоял осел. Слепой увидел только осла и больше не увидел ничего.
Значит, этот упрек «первобытным» языкам — чистое недоразумение. Леви-Брюль ошибся.
Но у него есть и другие претензии. В «первобытных» языках, дескать, нет или почти нет слов с общим значением, но зато разные породы животных, разновидности растений, виды снега и льда имеют специальные слова. У аборигенов Австралии, как утверждает Леви-Брюль, нет обобщающих слов «дерево», «рыба», «птица», нет отвлеченных понятий…
Разберемся и в этом. Насчет австралийских языков Леви-Брюль определенно ошибается: там есть и «рыба вообще», и «дерево вообще» и самые отвлеченные по значению слова — «начало» и «конец», «дружба» и «любовь», «мир» и «правда». То же и в других языках, которые считаются почему-то «первобытными». В одном из меланезийских языков острова Новая Британия польский ученый Казимеж Мошиньский отыскал даже слово a deo, означающее «всякое летающее существо» — птицу, бабочку, муху. Слова с таким обобщенным значением в русском языке, да и во всех известных мне европейских, не существует.
А то, что различные породы животных, сорта растений и т. п. имеют свои обозначения, — это совершенно правильно. Но при чем тут «первобытность»? Человек придумывает особые слова для всех тех предметов, которые он должен различать на практике, в своей жизни и работе.
Нам совершенно не важно различие между бананами: мы их покупаем в магазине. И у нас есть одно слово банан. А тот меланезийский язык, в котором разбирался Мошиньский, имеет 100 слов для обозначения банана! И немудрено — это главная пища меланезийцев. Большинство из них проводит основную часть своего времени, выращивая банановые деревья, собирая урожай, готовя из бананов различные кушанья. Им просто необходимо различать банан спелый и неспелый, пригодный в пищу или только для корма скоту, более или менее сладкий, более или менее пригодный для хранения…
Мы с вами большие любители собак и очень ясно различаем дога и спаниеля, овчарку и болонку. В жизни папуаса насиои собака не играет такой роли, ему не нужны названия разных собачьих пород — хватает одного слова мотик «собака». Но зато нам хватает одного слова джунгли там, где папуасу насиои его никак хватить не может. Слово подаг означает для него негустой лес с лужайками, на которых можно сажать съедобные растения. Собственно «джунгли» называются джаба, если они непроходимые, и итаки, если проходимые. По-моему, всякому непредвзятому человеку ясно, что эти разновидности джунглей должны быть обозначены специальными словами! Ведь их жизненно важно отличить друг от друга. Конечно, тому, кто в них живет и сталкивается с ними каждый день.
Мы называем одинаково попугаями существ, совсем не похожих друг на друга — от громадных ара и хохлатых какаду до миниатюрных волнистых попугайчиков. А папуасы телефол всех копытных животных, которые не водятся на Новой Гвинее, называют «свиньями»; и так же, как мы уточняем — попугай какаду, они в случае необходимости поясняют: «свинья, называемая верблюд», — koong koo ake kamel.
Еще в одном якобы «первобытном» папуасском языке асмат (нам уже знакомом: помните, «стоящие», «сидящие» и так далее предметы?) есть вроде бы слова с очень конкретным значением. Вот, например:
tepakamis «заболеть непосредственно после того, как поднялся вверх по течению»;
timeremap «сидеть, пока солнце не зайдет»;
ninukamis «сесть в лодку со множеством людей и отчалить».
Звучит внушительно и убедительно! Но вот вам другие три слова, взятые из совсем-совсем другого языка. Они переводятся так:
«заболеть непосредственно после того, как попал из нагретого помещения в холодное», «сидеть, пока не наступит глубокая ночь», «сесть в лодку или на корабль с другими людьми и вещами».
Звучит не менее внушительно, правда? Осталось выяснить, какой же это язык. Оказывается — русский! А «переведенные» нами глаголы самые обычные: простудиться, полуночничать и погрузиться.
Хватит примеров. И так уже совершенно ясно, что Леви-Брюль не прав.
