– Настенька, ты тут? – Отец заглянул в комнату и, убедившись, что старшая из дочерей действительно здесь, вошел.
– Снова убежала? – Батюшка, сняв нагар со свечи, сел в кресло. – Всегда убегала, когда что-то не нравилось. И сегодня тоже…
– Они думают, что я безумна, не совсем уверены, но рисковать, общаясь с сумасшедшей, не желают. На самом деле безумны они, придумали себе мир, создали правила и живут, больше всего на свете опасаясь эти правила нарушить. Но нарушают, правда, тайком, чтобы никто не узнал. – Настасья сказала и испугалась, что подумает батюшка, но тот тихо ответил:
– Ты очень повзрослела. Не знаю, хорошо это или плохо… скорее плохо, чем хорошо. Здесь невозможно жить вне правил, зато можно их использовать.
– Для чего? – этот разговор был неинтересен, и Настасья задала давно уже мучивший ее вопрос. – Катарина убила Беатриче? Он предвидел, он хотел предупредить, но не успел, вернее, никто не понял.
– Это старая история.
– Время не важно, важно, что случилось.
Отец думал долго, свеча сгорела почти наполовину, перекосившись, перегнувшись на бок. Настасья не торопила.
– Не знаю, имею ли я право рассказывать тебе… пожалуй, прежде не решился бы, история темная, неприглядная, не предназначенная для девичьих ушей, однако же сдается мне, что с болезнью твоей много… неясного. Я не доктор, но отчего-то беру на себя смелость ставить под сомнение диагноз. В то же время не верить дочери… дочерям. Наверное, я путано объясняю, ибо и сам не до конца разобрался в собственных мыслях, однако же хочу спросить – ты действительно желаешь услышать правду?
– Да. – Настасья повернулась, чтобы видеть выражение батюшкиного лица. Задумчивость, растерянность, смятение и что-то еще, не имеющее отношения к разговору, но вместе с тем опасное. Тень усталости? Тень болезни? Или тень…
– Луиджи был отравлен. – Батюшка смотрел на картины так, будто увидел их впервые. – Не смею утверждать, будто он сумел предвидеть собственную смерть, но будучи человеком безусловно талантливым, художник из Тосканы сумел передать не только внешнюю красоту дочерей де Сильверо, но и внутреннюю их суть. Признаться, чем дольше я гляжу на портреты, тем больше вижу. Или не больше, а просто иначе? Невинная печаль и гнев, все столь ясно, что не нуждается в объяснениях…
– А на самом деле все иначе.
– Иначе, – согласился отец. – Катарина вела дневник, даже не столь дневник, сколь разрозненные записи, которые в свое время послужили доказательством ее вины. Мне выпала удача прочесть копии, подлинники до сих пор хранятся в магистратуре, вместе с судебными записями и приговором… Поначалу я хотел отказаться от покупки, а потом подумал, что веду себя крайне глупо, ведь портрет – это всего-навсего портрет.
Рыжее пятно света почти достигло основания свечи, нужно зажечь новую, иначе комната вот-вот погрузится в темноту, но Настасье страшно не хотелось шевелиться, будто бы движение способно было разрушить хрупкую нить повествования.
– Значит, Катарина была безумна?
– Скорее одержима жадностью, что тоже своего рода безумие, и порочна. Она вступила с Луиджи в брак, не освещенный церковью, а потом, опасаясь, что кто-либо донесет отцу, поспешила избавиться от свидетеля своего падения.
Сердце в груди болезненно сжалось. Падение, порок… преступная любовь, вот где настоящее безумие… и Лизонька любит, иначе в жизни бы не осмелилась сотворить подобное.
– Потом, после смерти мастера, которую приписали божьей каре, Катарина поднесла сестре кубок отравленного вина. Она пишет, что Беатриче умерла быстро и без боли, и совершенно не раскаивалась в совершенном злодеянии, но отец, заподозрив неладное в смерти младшей дочери, отыскал-таки аптекаря, продавшего яд.
– И выяснил, что одна дочь убила другую.
– Да. Я не знаю, сколь ужасные преступления перед богом и людьми были на совести де Сильверо, если суд небесный определил ему подобную кару. Хуже всего, что в поиске убийцы были заняты многие люди, скрыть правду не удалось, Катарине грозил суд, но…
– Она умерла. – Настасья глядела на мертвое золото лепестков, осенним дождем облетавшее с ладоней Плачущей Мадонны.
– Умерла. Будто сам дьявол предупредил ее, и буквально за считаные минуты до ареста Катарина отравилась.
– А де Сильверо?
– Передал все имущество Церкви и постригся в монахи. – Батюшка поднялся. – Но портреты эти Церковь не приняла, они… слишком земные.
– И проклятые. – Настасья произнесла эти слова шепотом, но батюшка услышал, виновато развел руками и тихо ответил:
– Проклятие несут не вещи, но люди… а тебе лучше вернуться в залу, Оленька станет переживать. И сестра тоже.
Обе Мадонны печально улыбнулись. Жадность? О нет, тут батюшка не прав, в Катарине нет жадности, во всяком случае той, что люди связывают с тягой к золоту. И яд она приняла, не зная об аресте.
День не способен существовать без ночи, а отражение без предмета, поставленного перед зеркалом. До чего безумные мысли, не следует говорить о них кому бы то ни было.
Свадьбу назначили на январь, аккурат после Рождества.
Игорь
Пасьянс не сходился, вообще Игорь пасьянсов не любил и отчасти именно из-за того, что сходились они крайне редко, проще было бы сказать, что почти никогда не сходились. И этот тоже. Наверное, из-за Сашки, сидит напротив, улыбается, глядит мимо, и в глазах пустота. А на коленке шрам буквой «V», и будто не шрам вовсе, а клеймо, тавро…
Какого черта он думает о ней, когда думать надо о деле. А Сашка… увлечение. Бывает. Пройдет. И дым в глазах уляжется, и клеймо сотрется из памяти, и забудется горько-коньячный привкус губ.
Проклятие!
Проклятие кивнуло головой, не в ответ на вопрос, не в подтверждение согласия, в такт собственным мыслям, которые были скрыты от него. Наверное, правильно, хотя будь у него возможность заглянуть в чужие мысли, исчезла бы необходимость возиться с пасьянсом из чужих грехов.
Кокаиновый – Татьяны.
Тайно-любовный – Марии.
Квартирный – Любаши.
Вечно-бездельный, безденежный – Василия.
Сумасшедший – Ольги.
Жадности – Евгении Романовны. Впрочем, этот грех общий, нечего лицемерить, а следовательно, убить Деда мог любой.
– Мне тогда тоже плохо было, – нарушила молчание Александра. – Я немного выпила, Иван Степанович плеснул на самое дно, чтобы за компанию, а себе больше. Я выпила, а он нет. Он расспрашивал и говорил о том, что виноват, что если бы не его деньги, ничего бы не было. Наверное, когда я ушла и говорить стало не с кем, он и выпил коньяк… только ведь не сразу умер. Почему не позвал никого на помощь?
– Потому что дверь закрыли. – Игорь сказал и тут же поймал себя на мысли: не объяснение. Дед мог кричать или постучать, хотя бы той же тростью, и нашли бы тогда его у двери, а не в кресле перед картинами.
– Может, он не хотел? Может, просто принял до конца, как расплату? – предположила Сашка.
– Ерунда. Ты плохо его знала, он в жизни бы не стал каяться… платить да, он умел платить.
И снова молчание. Тяготит. Раздражает, подчеркивая его, Игоря, беспомощность. А в висках молоточками пульса вопрос: «Кто? Кто? Кто?»
Никто. Ну не хватает у него воображения подозревать своих же… но ведь Любаша и вправду квартиру продала.
Любаша лежит в больнице, и подсыпать кокаин в коньяк не имела возможности… Игорь уцепился за эту мысль с радостью первооткрывателя. Если нельзя понять, кто мог совершить преступление, то нужно вычеркнуть из списка тех, кто не мог его совершить.
Но радость тут же померкла, поскольку вычеркивать больше было некого.
– Первой умерла Марта, – Александра все еще старалась не смотреть на него, но Игорю и не нужен был взгляд, более того, легче думать вне дымных глаз. – Затем напали на Любашу. И потом убили Деда. Связано?
Игорь пожал плечами, наверное, связано.
– Неправильный подход. Все априори решили, что каждое последующее преступление связано с предыдущим. Это нелогично, только вот шуток насчет женской логики не надо, – попросила она, хотя Игорь вовсе и не собирался шутить. – Марту убили спланированно, веревка это подтверждает, ее нужно было купить заранее, привезти… Любаша – другой вопрос, камнем по голове и потом ножом, но не добили. Почему? Ведь человек без сознания.
– Сама?
– Не думаю, – Сашка принялась накручивать на мизинец прядь волос. – Если бы хотела разыграть нападение, то почему так далеко от дома? А вдруг бы ее не нашли? Я бы, например, не рискнула. Только все равно выделяется из общего ряда, понимаешь?
