приходится желать собственной погибели. И все-таки он поторопился сказать в каком-то яростном исступлении, облегчавшем, видимо, его признание:
— Я работаю здесь не так, как другие.
— Не понимаю.
Когда он вернулся с военной службы, у него была возлюбленная, безвестная актриса, красивая, но тщеславная и очень самоуверенная, так вот она на каждом шагу оговаривала его или поучала: «Не понимаю, — возмущалась она, — как ты можешь читать такие книги?» (речь шла о детективах) пли «Не понимаю, как ты можешь увлекаться таким варварским видом спорта?» (имелся в виду бокс). Однажды он не выдержал и выставил ее вон.
Она убежала вне себя от бешенства. Почему-то в эту минуту Марк вспомнил о ней. Люсьенн застыла в тревожном ожидании. В ее глазах он читал терзавшее ее мучительное нетерпение и так же торопливо произнес:
— Я нахожусь на попечении судьи или, если хочешь, под судебным надзором. Ясно?
— Что же такого ты сделал?
«Вот оно», — подумалось ему и страшно захотелось достать сигарету, не столько ради того, чтобы закурить, а просто для того, чтобы оттянуть время, подобрать нужные слова.
— Я убил человека, — сказал он, зябко поеживаясь, и, спрятав руки в карманы куртки, направился к окну, за которым колыхалась листва и сыпались брызги дождя.
— Если они отпустили тебя, значит, ты отбыл свое, заплатил сполна.
— Нет еще. Я вышел из тюрьмы, но они в любую минуту могут снова меня туда упрятать.
«Они» — это значило огромная, безликая машина с необычайно сложным механизмом, бесчеловечная и, конечно, ненадежная, от которой полностью зависела их жизнь.
— Ты хочешь сказать, что тебя осудили условно?
— Да, на три года.
Может быть, следовало рассказать вдобавок об ужасе того времени, что он провел в заключении, о своих ночах, наполненных кошмарами, только где найти слова, чтобы описать все это? Лучше уж молчать. Шум ливня нарастал, казалось, небо опрокинулось, низвергаясь на землю водопадом. Сквозь замутненные дождем стекла виднелись раскачивающиеся деревья, похожие на привязанные аэростаты, вот-вот готовые оторваться под натиском ветра.
Люсьенн несмело подошла к окну и встала с ним рядом.
— Должно быть, они поняли, что это несчастный случай. Это ведь случайность, правда?
— Да, верно, случайность.
Повторив вполголоса это слово, он вдруг обнаружил в нем что-то вроде насмешки.
— Я его никогда прежде не видел, — с горечью сказал он. — И ударил его один только раз. Я даже не был зол. — И совсем тихо добавил: — По-настоящему…
В это мгновение он почувствовал себя совсем одиноким, словно Люсьенн и не было рядом. Обычно признания сближают людей, его же, наоборот, сделанное признание, казалось, отдалило от нее. Он даже не посмотрел на Люсьенн, нисколько не интересуясь тем, как она воспримет его слова.
— Судьи выносят приговор, но это ничто по сравнению с тем, что творится вот здесь, у тебя в голове, не давая покоя ни днем, ни ночью и делая тебя больным…
— Не надо больше говорить об этом, — сказала она. — Это пройдет, ты придешь в себя. Если хочешь, я помогу тебе. Я сделаю все, что в моих силах.
Она стояла сзади, прижавшись к нему и положив щеку на его плечо, а он по-прежнему не отрывал глаз от окна, глядя на окружающий мир, исхлестанный яростным грозовым ливнем, и не узнавая его.
Ему не было нужды оборачиваться. Он и без того знал, что она плачет. Спиной он ощущал это молчаливое рыдание; толчки, от которых сотрясалось ее тело, сливались с биением его собственной крови, растворяясь в ее горячем потоке.
XIV
Он был недоволен тем, что признание его носило отрывочный и в какой-то мере искусственный характер. И от этого чувствовал себя — еще более несчастным, обездоленным, сродни тем растениям, что, произрастая на каменистой почве, стелются по земле. В уединении своего домика он снова и снова мысленно возвращался к их разговору, обдумывая его, и ему вдруг открылось, что в его собственном сознании произошел перелом: оказалось, Люсьенн стала ему гораздо ближе. Случилось что-то такое сокровенное, заставившее их страдать вместе, отчего боль его немного отступила. Он вспомнил, как молча обернулся, как взял ее за руки и под яростные стоны разбушевавшейся стихни заглянул ей в глаза, удивленный и потрясенный и этим взглядом, и этими слезами, которые как бы заново учили его давно забытому языку, заставляя совсем по-иному взглянуть на жизнь.
Чуть позже он, как обычно, стал готовить себе ужин, и тут на дороге послышались чьи-то голоса, раздались крики, потом стук в дверь. На пороге в мокрой насквозь рубашке, прилипшей к телу, стоял парень, его ровесник. На ломаном французском языке он объяснил, что вместе с тремя товарищами-туристами, тоже немцами, едет в Бретань. Но с автомобилем что-то случилось. Они увидели свет и стали толкать машину, так вот и добрались сюда. Он спрашивал, не могут ли они все четверо остаться здесь до утра. У них есть две палатки. (Они, видно, приняли его за сторожа.)
— У меня нет никаких прав что-либо разрешать. Придется спросить управляющего.
— А где он?
— В самом конце дороги, первый дом за поворотом.
Парень совсем повесил нос.
— Ладно, — сказал Марк, — это и в самом деле глупо. Вы можете устроиться на втором этаже. Там все равно пусто.
Над полукружием света, отбрасываемого на дорогу фонарем, Марк разглядел длинный кузов автомобиля, старенького «фольксвагена», который медленно подкатывал с траурным видом. Он подал знак, что можно въехать в ворота. Затем появились две девушки в джинсах и еще один парень, у всех троих волосы облепили щеки и лоб, одежда промокла до нитки.
Второй парень, с улыбкой протягивая руку, сказал, что его зовут Поль Хиндемит, как знаменитого музыканта. Марку это имя ничего не говорило, да и не все ли равно, главное, чтобы эти молодые люди не навлекли на него беды. Познакомились: Лили (так звали младшую), Мария (возможно, ее сестра, похожа на нее: тот же рот, такой же точно нос); Хельмут — назвал себя тот парень, что постучал к Марку.
— Проходите, — сказал Марк. — Есть консервы и сидр. Можете развести огонь. Дров хватит. Располагайтесь.
Парни поблагодарили его по-французски, а девушки — по-немецки. Лили сказала, что он «милашка». Хельмут со смехом поправил ее — «милый». Он вышел вместе с Марком, тот хотел поставить машину у самых ворот, за домиком, чтобы утром ее не могли увидеть из «замка». Потом ему захотелось узнать, в чем причина поломки.
— Предоставь это мне, — сказал он Хельмуту, — я уж как-нибудь разберусь. Ступай лучше переоденься.
Дождь поутих. Свет из двух боковых окон падал на
