и женщины имеются. Но кто? И главное — где его теперь искать, этого Швейцара? Я же его потерял при облаве, прямо из рук ушёл... эх.
Так я задумался, не заметил, что к путям вышел.
— Посторонись, ваше благородие! — рабочий в чёрной тужурке со значком железнодорожника меня толкнул.
— Смотри, куда прёшь, — говорю.
— Прощения просим, — рабочий остановился, лоб утирает. Рожа от земли и гари всякой чумазая, как у кочегара. Лицо утёр, мне платок протягивает:
— Не желаете, ваше благородие? Личико вон как изгваздали!
И тычет мне прямо в руки платком. Смотрю, платочек хороший, белый батист, по краю кружевом обшитый. Не работяги платок.
— Где взял? — спрашиваю, а сам оглядываюсь, своих солдатиков высматриваю. — Украл у кого?
Рабочий платок расправил, стало видно, что в углу вышита буква: «А».
— Нашёл, ваше благородие. Найденный он, третьего дня. Может, ваше? — и тянет ко мне.
Продать хочет, что ли? Или награду получить за находку? Вот народишко хитрый...
— Не моё. Скажи лучше, кто из ваших накануне, как поезд взорвался, на путях работал?
Рабочий заморгал, платок складывает аккуратно в кармашек, отвечает:
— Так это вам у начальника станции спрашивать надо, ваше благородие. Я на смену только заступил, а до того пластом лежал — брюхо прихватило. Думал, помру. Вы до начальника сходите...
И ушёл. Идёт, оборачивается. Я по лицу провёл — и правда, весь в саже. А инженер Краевский сказал, что у меня глаза страшные. Забегался ты, Димка. Даже рабочие шарахаются.
Ну и что — так даже лучше. Сейчас выясню, кто здесь посторонних в паровозы пускает. Тут моя страшная рожа и пригодится. Вон как инженер напугался. Вперёд, офицер Найдёнов. Допросим начальника станции.
Глава 26
Оказалось, начальника станции пугать — только время тратить. Пожилой дяденька, сразу видно, всякого повидал. Усы с бородкой седые, мундир железнодорожный на животе натянут, но жирка нет, в плечах крепкий, осанка бодрая. Смотрит спокойно, и на лице написано: я таких, как ты, в белых тапках видел. Короче, не зря его на это место поставили.
Мне сказал, как инженер Краевский только что:
— Молодой человек, я с вашими сыскными уже разговаривал. Что-то ещё знать желаете?
Сам за стол уселся, руки на зелёном сукне сложил, над головой портрет государя в парадном мундире. Одно слово — начальник.
— Желаю кое-что уточнить, — говорю. — Хотелось бы получить список работников, что накануне аварии работали в непосредственной близости от путей.
Начальник брови приподнял, спрашивает скептически:
— Ещё один список?
Ого, как Бургачёв постарался. Опередил меня, даже список взял. Старается поручик, карьеру делает.
— Что поделать, — отвечаю, — служба! Кстати, не подскажете — куда у вас найденные вещи относить положено? Ну там сумочки, зонтики всякие, кошельки...
Начальник нахмурился, говорит:
— Неужели вам, господа, делать нечего, вы зонтики искать принялись? Или это опять на нас газетчики пасквили писать вздумали?
— Ну а всё же?
— Все найденные вещи подлежат описи и хранению, пока хозяин не объявится, — холодно ответил начальник. — Вас интересует конкретная вещь?
И на часы эдак нетерпеливо посмотрел — намекает.
— Скажем, такая вещь, как платок, батистовый с монограммой.
— Платок... — начальник вздохнул. Чувствую, надоел я ему хуже горькой редьки. — Разумеется, даже такая вещь, как платок, будет сохранена. У вас всё?
И по лицу видно, что платок — вещь ничтожная. Как и господин полицейский со своими дурацкими вопросами.
— Хочу поговорить с теми, кто отмечен в списке. Это можно устроить?
Начальник пошевелил усами. Вижу, усмехнуться хочет, но должность не позволяет.
— Это вряд ли получится. У нас работников немного, кто накануне работал, те и в день аварии были. Так что на кладбище идите, коль поговорить охота. На могилки. Там они все. Мой предшественник тоже там. Я сам здесь без году неделя служу, ежели не знаете, господин офицер.
О как. Конечно, как я не подумал, дубина! Прежний начальник станции наверняка на перроне был в момент взрыва. Провожал важных гостей, обеспечивал порядок... Вот и погиб вместе со всеми. Ёлки зелёные!
— Ещё один вопрос. Может такое быть, что работник один записан, а пришёл вместо него другой?
— У нас с этим строго! — начальник нахмурился. — Такого быть не может. Прошу прощения, господин полицейский. Дела.
И со стула поднялся, всё — закончили. Руку на прощанье не подал, кивнул только.
***
Вышел я от начальника станции весь в расстройстве. Была у меня ниточка, да оборвалась, едва начавшись. Как назло — будто кто-то все концы обрубает.
Тут и солдатики мои подоспели, во главе с подпрапорщиком. Доложились.
Правду сказал начальник: все, кто на путях работал в тот день, полегли при взрыве. Машинист, помощник машиниста, путевые рабочие, мастер, начальник станции...
— Да вот ещё... — сказал рядовой Банник. — Болтают, будто был у них работник один, из гобов. Уборщиком числился, но по правде за мастера старался. Все это знали, деньги ему давали как уборщику, ну да мастер ему из кармана своего приплачивал. Очень ценный был гоб. В машинах всяких, железках соображал — любо-дорого.
— И где этот гоб? — спрашиваю. Ага, не всё знает новый начальник, ой, не всё...
— Да кто ж его знает, ваше благородие. После той оказии его не видали. Может, помер со всеми вместе.
— Нет, не помер, — вмешался рядовой Шнитке. — Мне кухарка сболтнула, что гоб живой остался, да загребли его при облаве.
— Как звали гоба? — о, хорошо. Вот и живой свидетель. Может, он где-то у помещиков сейчас. Найти сложно, но можно.
— Да вроде... — замялся рядовой. — Вроде Мас... Маис... Шмаис... тьфу, не выговорить!
— Шмайс?
— Так точно — Шмайс, ваше благородие!
Ну хоть что-то. Хотя имя знакомое, где-то я его уже слышал. Ничего, разберёмся. Сейчас ещё одно дельце провернуть надо.
Говорю:
— Подпрапорщик, видите вон того рабочего?
— Так точно, вижу! — отвечает Кошкин.
— У этого рабочего в кармане лежит платок белого батиста, обшит по краю кружевом. В углу вышивка — буква А. Пойдите к рабочему и заберите у него платок. Дайте денег, вот...
Я пошарил в кармане, достал мелочь.
— Дайте ему денег. Платок принесите мне.
— Разрешите вопрос — а если деньги не возьмёт? — вижу, Кошкин удивился, но виду не подаёт.
— Тогда
