Два дня спустя, когда полная луна светила так ярко, что ночь казалась светлее дня, я покинул деревню в сопровождении четверых превосходных следопытов из местных и Черного Мануэля, с двумя добрыми арбалетами и тремя десятками стрел. В течение еще двух дней мы шли на запад, туда, где, по сведениям туземцев, обитали львы, и на третий день заметили их следы, выйдя в бескрайнюю степь, раскинувшуюся насколько хватало глаз. Где-то посередине этого пространства возвышалось три-четыре здоровенных развесистых дерева. В их тени прятались от полуденного зноя несколько львов и львиц, лениво развалившихся на траве, словно собаки в августе. Царственные гривы, сверкающие золотом на фоне темных теней и зелени, то и дело встряхивались, отгоняя мух. Львы отдыхали и, поскольку ветер дул нам навстречу, не учуяли нашего появления. За все время, проведенное в Африке, я видел львов только издали либо мертвых, теперь же настал час сразиться с одним из них, и сделать это нужно было непременно, дабы не уронить свое достоинство в глазах негров. Тут мне пришло в голову, что я веду себя безответственно, подвергаясь смертельному риску ради удовлетворения собственной похоти. Ведь, если я сейчас погибну, остальные вряд ли станут продолжать экспедицию и никогда уже не получит повелитель наш король рог единорога. Однако, мысленно браня себя, я взглянул на своих чернокожих спутников и обнаружил, что они трясутся от страха, приседая в траве и наполовину развернувшись, будто с минуты на минуту готовы броситься бежать со всех ног подальше от опасности. Их неприкрытая трусость придала мне смелости, и я попросил Черного Мануэля передать мне арбалеты. Он протянул оба — один был уже взведен. Я взял колчан со стрелами и велел остальным удалиться. Они умчались, как перепуганные зайцы, торопясь спрятаться за деревьями, из-за которых мы вышли. В этот момент один лев поднял голову и посмотрел в нашу сторону, но затем, тряхнув гривой, снова растянулся на траве. У львов плохое зрение.
Я закинул незаряженный арбалет на плечо, взведенный зажал в руке и очень медленно начал продвигаться вперед, пригибаясь среди высокой травы. Очутившись на расстоянии выстрела от хищников, я заметил чуть впереди убогое, полусгнившее деревце, подобрался к нему и пристроил арбалет на развилку ствола. Затем взял в руки второй, подцепил орех и стал крутить его, чтобы зарядить спусковой механизм. Оружие оказалось плохо смазано и издавало скрип, так что я прервался в нерешительности — то ли продолжать, то ли оставить незаряженным, лишь бы львы не услышали и не набросились на меня. В итоге я все-таки продолжил осторожно крутить орех и докрутил до конца, после чего выбрал в колчане болт с хорошо сбалансированными деревянной и стальной частями и добротным кожаным оперением. Болт лег в желоб, и я направил арбалет на льва, который, как мне показалось, превосходил размерами остальных. Он лежал посередине и время от времени взмахивал хвостом, отгоняя мух. Я стал ждать, когда он еще раз поднимет голову. Не помню, сколько простоял так, не двигаясь и не смея даже вздохнуть. Наконец лев поднял голову и поглядел как будто бы прямо на меня, хотя на самом деле он просто осматривал степь на предмет возможной добычи. Я поймал момент, когда он повернулся ко мне в профиль, прицелился в середину морды, где ее не прикрывала грива, нажал спусковой рычаг, и тетива вытолкнула болт, произведя такой шум, словно небо обрушилось на землю. Стайка потревоженных птиц вспорхнула с близлежащего озерца. Тотчас все львы завертели головами, затем вскочили — два самца с огромными гривами и несколько безгривых самок. На вид каждый был не меньше лошади. Однако тот, в которого я выстрелил, не встал. Болт пробил ему череп, и теперь он метался по траве и бил себя лапами в пораженное место, силясь выдернуть наконечник, но тщетно — железо вошло слишком глубоко. Я схватил второй арбалет, но стрелять не торопился, опасаясь, как бы львы, уже предупрежденные об опасности, на сей раз меня не обнаружили и не растерзали. Но пока я пребывал в сомнениях, негры позади меня подняли пронзительный визг, заколотили палками по деревьям, как заведено у них на охоте. Львы, услышав всю эту какофонию и видя, что один из них тяжело ранен, хрипло зарычали, побежали прочь и вскоре скрылись из виду. Тогда я решился наконец выстрелить снова в поверженного льва, прицелился поверх травы в то немногое, что за ней виднелось, нажал спуск и заметил, как содрогнулся зверь, когда болт прошил ему хребет. Я в спешке перезарядил оружие, но, наложив новый болт и взглянув в сторону льва, увидел, что тот уже почти не шевелится — только дрожит задранная в воздух лапа. Сзади доносились громкие крики негров, которые теперь приближались весело и без страха. Я не стал их дожидаться, а, желая стяжать больше славы за единоличную победу, сам подошел к лежащему зверю и увидел, что первый болт пронзил ему пасть и вышел через глаз, а второй насквозь проткнул корпус. Он все еще с трудом, но дышал. Тогда я снял с пояса нож, схватил льва за пышную гриву, которая на ощупь оказалась жесткой, как шкура старого осла, и мощным ударом перерезал ему горло, отчего по телу его пробежала предсмертная дрожь, и он испустил дух.
Мой лев оказался громадной бестией, с трехгодовалого жеребца. Очень сильный, с тяжелыми лапами, ужасающими клыками и не менее жуткими когтями. Сердце мое ликовало от такого подвига. Вскоре подоспели негры, потрясая шестами и ножами, с воплями набросились на мертвого, вскрыли его, содрали шкуру и извлекли кое-какие внутренности, которые считались крайне ценным лакомством. Наше триумфальное возвращение состоялось раньше, чем спустилась ночь.
После этого случая за мной окончательно закрепилась слава храбреца, а Караманса, убивший в молодости льва куда меньше моего и смотревший на меня косо со дня победы над мангбету, стал бояться, как бы в один прекрасный день я не отнял у него власть над деревней. Негры не отличаются скрытностью и легко показывают свои страхи и надежды. Так что мне приходилось теперь остерегаться пуще прежнего во избежание предательства.
Львиную шкуру я отдал отцу Гелы, и в ту же ночь она пришла ко мне как жена. Я смог рассмотреть ее во всей красе, а не как раньше — только грудь и лицо, что обычно видишь у негритянок. Гела, подобно всем негритянкам, была некрасива, но все же не столь уродлива, как ее соплеменницы. У нее были чуть выступающие скулы, большие глаза изящной миндалевидной формы с очень яркими белками, тонкий носик, толстые губы и болтливый язычок, становившийся чрезвычайно игривым во время любовных утех. У других негритянок кожа грубая, испещренная шрамами и пятнами, но у Гелы была гладкая и блестящая; волосы завивались крутыми кудряшками; длинная шея, покатые плечи, груди твердые и как будто вздернутые, соски крупные и торчащие вперед, словно желуди или каштаны (сплошное удовольствие — исследовать их языком). Прямая спина с красивым изгибом, и кости нигде не выпирают. Талия узкая, плоский живот, пупок большой, как у всех негров. Широкие манящие бедра, хороший округлый зад. Насчет зада любопытная вещь: если белые женщины в основном коротконоги, то у большинства негритянок ноги такие длинные, что иногда кажется, будто над ними и вовсе ничего нет, и в этом смысле они напоминают скорее какую-то породу лошадей, нежели человеческую расу. Но не в случае Гелы, чьи ягодицы радовали глаз идеальными пропорциями. Женские части у нее были пухлые и очень черные, но на вид и на ощупь вполне приятные, ничуть не уродливые и нежные изнутри. А еще у нее были гладкие крепкие ляжки, длинные икры и большие плоские стопы — это тоже обычное дело для негров. В общем и целом Гела выглядела недурно, и я так к ней привязался, что иногда даже забывал думать о моей донье Хосефине. И если уж сравнивать, то заниматься тем, что предназначено мужчине и женщине, мне больше нравилось с Гелой, нежели с доньей Хосефиной, в чем я даже самому себе не смел признаться — таким кощунством это казалось, и неуважением, и немыслимой подлостью по отношению к госпоже моего сердца.
