Читаем без скачивания Хроники Заводной Птицы - Харуки Мураками

Мы вместе вышли из дома и направились к остановке.

— На третий день утром меня спас капрал Хонда. Он догадался, что в ту ночь монголы нападут на нас, выскользнул из палатки и долго прятался. Тогда-то он и забрал тайком документы из сумки Ямамото. Ведь наша важнейшая задача заключалась в том, чтобы сохранить эти бумаги, любой ценой не допустить, чтобы они попали к врагу. Вы, верно, спросите: раз Хонда знал о нападении монгольских солдат, почему он скрылся один, а не разбудил остальных, чтобы все могли спастись? Поймите, у нас в любом случае не было никаких шансов. О нашем местонахождении монголы знали. Они были на своей территории, имели численный перевес и преимущество в вооружении. Им ничего не стоило бы выследить наш отряд, прикончить всех и забрать документы. То есть в той ситуации Хонде нужно было спасаться в одиночку. На войне его поступок считался бы настоящим дезертирством, но при выполнении таких спецзаданий самое главное — действовать по обстановке.

Хонда-сан видел все, что произошло: как сдирали кожу с Ямамото, как меня увез монгольский отряд. Он остался без лошади и не мог сразу поехать за ними. Ничего не оставалось, как идти пешком. Капрал достал припасы, которые мы зарыли в степи, закопал там же документы и тронулся в путь. Но чего ему стоило добраться до колодца! Ведь он даже не знал, в какую сторону поехали монголы.

— Как же все-таки Хонда-сан нашел колодец? — поинтересовался я.

— Понятия не имею. Сам он об этом почти ничего не рассказывал. Я бы так сказал: он просто знал, куда идти. Вот и все. Отыскав меня, он порвал на полосы свою одежду, связал из них веревку и вытянул меня. Я к тому времени уже почти потерял сознание, и можно представить, сколько сил ему пришлось потратить. Потом, раздобыв где-то лошадь, Хонда-сан усадил меня на нее и через песчаные холмы, через Халхин-Гол доставил на наблюдательный пункт армии Маньчжоу-го. Там меня подлечили и на грузовике, который прислали из штаба, отправили в Хайлар, в госпиталь.

— А что же стало с теми документами — письмом или что это было?

— Наверное, до сих пор лежат где-нибудь в земле у реки. Вернуться туда, чтобы выкопать их, мы с Хондой не могли, да и причин, которые толкнули бы нас на этот бессмысленный подвиг, не было. Мы пришли к выводу, что лучше бы этих бумаг вообще не существовало, и сговорились на все вопросы командования отвечать, что ничего не слышали ни о каких документах. Иначе нас запросто могли обвинить в том, что мы не выполнили приказ, не доставив их. Под предлогом лечения нас держали в разных палатах под строгим надзором и допрашивали каждый день. Приходили офицеры в больших чинах и заставляли повторять одно и то же по многу раз. Хитро выспрашивали все самым подробным образом. Но в конце концов нам, похоже, поверили. Я во всех подробностях рассказал, что мне пришлось пережить, тщательно избегая только одной темы — документов. Записав мои показания, они предупредили, что все это — секретные сведения, которых не будет в официальных архивах армии, и я ни в коем случае не должен их разглашать. Если же я все-таки это сделаю — понесу самое строгое наказание. Через две недели меня вернули в прежнее подразделение. Думаю, что Хонда тоже вернулся в свою часть.

— Мне вот что непонятно: почему Хонду-сан специально отозвали из части на это дело? — спросил я.

— На эту тему он тоже не распространялся. Скорее всего, ему запретили говорить об этом, и он считал, что мне лучше ничего не знать. Но из наших разговоров выходило, что у Хонды были какие-то свои отношения с тем человеком, которого мы называли Ямамото. Очевидно, из-за необыкновенного дара Хонды-сан. Мне не раз приходилось слышать, что в армии есть специальное подразделение, занимающееся изучением таких сверхъестественных явлений. Собирали по всей стране людей с экстрасенсорными способностями и сверхсильной волей и проводили с ними разные эксперименты. Может, и Хонда-сан так познакомился с Ямамото. А ведь и правда: не было бы у него таких способностей — он бы никогда не узнал, где я нахожусь, и мы бы не вышли точно к наблюдательному пункту маньчжурской армии. Он шел без карты, без компаса — прямиком, без всяких колебаний. С точки зрения здравого смысла, это невозможно. Я по профессии картограф и в общих чертах разбирался в местной географии, но я ни за что не справился бы с тем, что сделал Хонда-сан. Видимо, Ямамото рассчитывал на эти его способности.

Мы подошли к остановке и стали ждать автобус.

— Конечно, загадки и сейчас остаются загадками, — продолжал лейтенант Мамия. — Я до сих пор многого не понимаю. Например, кем был тот монгольский офицер, который дожидался нас в степи? Что было бы, если бы мы доставили эти документы в штаб? Почему Ямамото не оставил нас на правом берегу Халхин-Гола и не переправился один? Тогда он был бы куда свободнее в своих действиях. Или он хотел использовать нас как приманку для монгольской армии, чтобы скрыться в одиночку? Вполне возможно. А может, Хондасан с самого начала знал о его намерениях и потому ничего не предпринял, когда Ямамото убивали.

Как бы там ни было, после этого мы очень долго не виделись с капралом Хондой. Нас изолировали друг от друга, как только привезли в Хайлар, запретили встречаться и разговаривать. Мне даже не дали поблагодарить его напоследок. Потом его ранили у Номонхана и отправили в Японию, а я оставался в Маньчжурии до окончания войны и оказался в Сибири. Отыскал я его только через несколько лет после того, как вернулся из плена. С тех пор мы несколько раз встречались, изредка переписывались. Похоже, он избегал разговоров о том, что случилось тогда на Халхин-Голе, мне тоже не очень хотелось вспоминать прошлое. Оно было чересчур важно для нас обоих, и мы вместе переживали те события, не говоря о них ни слова. Вы понимаете меня?

Вот такая длинная история. Я хочу сказать: наверное, моя настоящая жизнь кончилась там, в монгольской степи, в глубоком колодце. Мне кажется, будто в тех ярких лучах, что всего на десять — пятнадцать секунд освещали дно колодца, я спалил свою душу дотла. Каким мистическим оказался этот свет! Не знаю, как объяснить, но, по правде говоря, с чем бы я ни сталкивался после этого, что бы ни испытывал, это уже не вызывало в глубине сердца никаких эмоций. Даже перед огромными советскими танками, даже потеряв левую руку, даже в похожем на ад сибирском лагере я был в каком-то анабиозе. Странно, но все это для меня уже не имело значения. Что-то внутри уже умерло. Верно, мне надо было погибнуть тогда, раствориться в этом свете. То было время смерти. Но, как предсказал Хонда-сан, там я не умер. Или, может, точнее сказать — не мог умереть.

Я вернулся в Японию без руки, потеряв двенадцать драгоценных лет. Когда я приехал в Хиросиму, родителей и сестры уже не было в живых. Сестра по мобилизации работала в городе на заводе и погибла во время атомной бомбардировки. Отец как раз поехал навестить ее и тоже погиб. Мать от этого кошмара слегла и умерла в 1947 году. Девушка, с которой, как я вам говорил, мы тайно обручились, вышла замуж за другого и родила двоих детей. На кладбище я обнаружил свою могилу. У меня ничего не осталось. Только оглушающая пустота внутри. Мне не следовало возвращаться. Как я жил после этого — помню довольно смутно. Преподавал в школе общественные науки — географию и историю, но, по сути, по-настоящему не жил. Только раз за разом выполнял свои мирские функции. У меня нет никого, кого можно было бы назвать другом, с учениками каких-то человеческих связей тоже не было. Я никого не любил и перестал понимать, что это значит — любить. Стоило закрыть глаза, как передо мной вставал Ямамото, с которого живьем сдирают кожу. Я видел во сне эту сцену множество раз. Ямамото обдирали снова и снова, и он превращался в красный кусок мяса. Я слышал его душераздирающие крики. Снилось мне и как я остался заживо гнить на дне колодца. Временами мне казалось, что это и есть реальность, а моя нынешняя жизнь просто видится во сне.

Когда на берегу Халхин-Гола Хонда-сан сказал, что в Китае мне погибнуть не суждено, я страшно обрадовался. Дело не в том, поверил я ему или нет. Просто тогда мне надо было за что-то зацепиться. Хонда-сан, похоже, почувствовал мое настроение и сказал это, чтобы поддержать меня. Но оказалось, что радоваться нечему. В Японию вернулся не я, а моя пустая оболочка. В таком качестве можно существовать сколько угодно, но это — не настоящая жизнь. Из сердца и плоти пустышки может появиться только пустышка. Вот что мне хотелось, чтобы вы поняли, Окада-сан.

— Выходит, вернувшись домой, вы так и не женились? — поинтересовался я.

— Нет, конечно. У меня ни жены, ни родственников. Никого на свете.

— А вы никогда не жалели о том, что услышали от Хонды-сан это пророчество? — спросил я после некоторого колебания.

Лейтенант Мамия задумался. Помолчав немного, пристально взглянул на меня.