– Но если вы в Париже одиноки, без друзей, что же вы будете делать? – спросила Маргарита.
– У меня будет много друзей, сударыня. Когда за мной гнались, я вспомнил мою мать – она была католичка; мне чудилось, что она летит передо мной, указывая мне путь к Лувру и держа в руке крест; тогда я дал обет принять вероисповедание моей матери, если Господь сохранит мне жизнь. Господь сделал больше, чем спас мне жизнь: Он послал мне ангела, чтобы я полюбил жизнь.
– Но вы не можете ходить; вы не пройдете и ста шагов, как упадете в обморок.
– Сегодня я пробовал ходить по кабинету; правда, хожу я медленно и ходить мне трудно, но мне нужно дойти только до Луврской площади, а там – будь что будет!
Маргарита, подперев голову рукой, глубоко задумалась.
– А почему вы больше не упоминаете о короле Наваррском?
Маргарита умышленно задала этот вопрос.
– Что же, когда вы пожелали принять католичество, у вас пропало желание служить королю Наваррскому?
– Ваше величество, – побледнев, отвечал Ла Моль, – вы угадали истинную причину, по которой я хочу уйти... Я знаю, что королю Наваррскому грозит величайшая опасность и что даже вы, ваше величество, принцесса крови, едва ли сможете спасти ему жизнь.
– Что это значит? – спросила Маргарита. – Что вы хотите сказать? И о какой опасности вы говорите?
– В том кабинете, где меня поместили, слышно все, – нерешительно отвечал Ла Моль.
«А ведь верно, – подумала Маргарита, – то же самое говорил мне и герцог де Гиз».
– Так что же вы слышали? – спросила она.
– Во-первых, утром я слышал разговор вашего величества с братом.
– С Франсуа? – покраснев, воскликнула Маргарита.
– Да, с герцогом Алансонским. Затем, когда вас не было, я слышал разговор мадмуазель Жийоны с госпожой де Сов.
– Так эти два разговора...
– Да, ваше величество! Вы замужем всего неделю, вы любите своего супруга. И ваш супруг придет сюда вслед за герцогом Алансонским и госпожой де Сов. Он поведает вам свои тайны. А я не должен их слышать; я был бы нескромен... я не могу, не должен... прежде всего, я не хочу быть нескромным!
Тон, каким Ла Моль произнес эти слова, дрожь в его голосе и смущенный вид юноши внезапно объяснили Маргарите все.
– Так!, Значит, лежа в кабинете, вы слышали все, что говорилось в этой комнате? – спросила она.
– Да, ваше величество.
– И чтобы ничего больше не слышать, вы хотите уйти сегодня вечером или сегодня ночью?
– Сию же секунду, если вы, ваше величество, милостиво дозволите мне уйти.
– Бедный ребенок! – сказала Маргарита с нежностью и жалостью в голосе.
Удивленный таким ласковым ответом вместо ожидаемой суровой отповеди, Ла Моль робко поднял голову; глаза его встретились с глазами Маргариты, и, словно притягиваемый некоей магической силой, он был уже не в состоянии оторваться от ясных, проницательных глаз королевы.
– Значит, вы считаете, что неспособны сохранить тайну? – мягко спросила Маргарита, откинувшись на спинку кресла и наслаждаясь тем, что, сидя в полумраке за спущенной ковровой занавеской, может, не выдавая себя, свободно читать в душе Ла Моля.
– Я человек жалкий, – ответил Ла Моль, – я не уверен в себе самом и не выношу чужого счастья.
– Но чьего же счастья? – с улыбкой спросила Маргарита. – Ах да! Счастья короля Наваррского! Бедный Генрих!
– Вот видите, он счастлив! – воскликнул Ла Моль.
– Счастлив?..
– Да, потому что вы, ваше величество, жалеете его. Маргарита теребила в руках шелковый кошелек и выдергивала из него золотые нити шнурка.
– Итак, вы твердо решили не встречаться с королем Наваррским? – спросила она.
– Боюсь, что теперь я буду в тягость его величеству...
– Ас моим братом, герцогом Алансонским?
– С герцогом Алансонским?! – воскликнул Ла Моль. – О нет! Нет, сударыня! С ним еще меньше, чем с королем Наваррским!
– Но почему же? – дрожа от волнения, спросила Маргарита.
– Потому, что я стал слишком плохим гугенотом, чтобы преданно служить его величеству королю Наваррскому, и еще недостаточно хорошим католиком, чтобы войти в число друзей герцога Алансонского и герцога де Гиза.
На этот раз потупила глаза Маргарита, чувствуя, что удар попал ей прямо в сердце; она сама не могла понять, радость или боль причинили ей слова Ла Моля.
В эту минуту вошла Жийона. Маргарита бросила на нее вопросительный взгляд. Жийона ответила утвердительным взглядом, давая понять, что ей удалось передать ключ королю Наваррскому.
Маргарита перевела взгляд на Ла Моля, пребывавшего в нерешительности; он опустил голову на грудь и побледнел, страдая от ран телесных и душевных.
– Господин де Ла Моль горд, – сказала Маргарита, – и я не решаюсь сделать ему одно предложение, которое он, без сомнения, отвергнет.
Ла Моль встал, сделал шаг к Маргарите и хотел склониться перед вей в знак готовности повиноваться, но от сильной, острой, жгучей боли у него выступили слезы, и, чувствуя, что вот-вот упадет, он ухватился за стенной ковер, чтобы удержаться на ногах.
– Вот видите, – воскликнула Маргарита, подбегая к нему и поддерживая его, – вот видите, я еще нужна вам!
– О да! Как воздух, которым я дышу, как свет, который вижу! – едва заметно шевеля губами, прошептал Ла Моль.
В это мгновение послышались три удара в дверь.
– Вы слышите? – испуганно спросила Жийона.
– Уже! – прошептала Маргарита.
– Отпереть?
– Подожди. Это может быть король Наваррский.
– Ваше величество! – воскликнул Ла Моль, которому эти слова придали силы, хотя королева произнесла их шепотом, в полной уверенности, что ее услышит одна Жийона:
– Молю вас на коленях: удалите меня из Лувра, живого или мертвого! Сжальтесь надо мной! Ах, вы не хотите отвечать! Хорошо! Тогда говорить буду я! А когда я заговорю, то, надеюсь, вы сами меня выгоните.
– Замолчите, несчастный! – сказала Маргарита, ощущавшая неизъяснимое очарование в этих упреках молодого человека. – Замолчите сейчас же!
– Ваше величество, повторяю: из этого кабинета слышно все, – продолжал Ла Моль, не услыхав в тоне королевы той строгости, какой он ожидал. – Не дайте мне умереть такой смертью, какой не выдумать самым жестоким палачам!
– Молчите! Молчите! – приказала Маргарита.
– О, вы безжалостны! Вы ничего не хотите слушать, ничего не хотите понять! Поймите, что я люблю вас!..
– Да замолчите же, говорят вам! – перебила Маргарита и зажала ему рот своей теплой душистой ладонью.
Молодой человек взял ее в руки и прижался к ней губами.
– Все-таки... – прошептал он.
– Все-таки замолчите, ребенок! Что это за бунтовщик, который не повинуется своей королеве?
