Осторожно, словно боясь разбудить Элизабет, опустил безжизненную руку.
– Не знаю, что это такое, – проговорил он вслух, чувствуя, как наползает ледяной холод, и мысленно добавил: «Надо перевернуть ее. Надо отвезти ее домой».
Джозеф посмотрел на черные шрамы там, где мгновенье назад ее каблуки впивались в мох.
– Слишком просто, слишком легко, слишком быстро, – заметил он, обращаясь к камню, и повторил: – Слишком быстро.
Сознание отказывалось принять реальность происходящего, так что пришлось заставить себя поверить. Все истории, все составлявшие суть жизни события мгновенно остановились. Убеждения, мысли, чувства – все бессмысленно прервалось. Джозеф чувствовал приближение ледяного спокойствия и хотел выплакать боль до того, как окажется отрезанным от реальности и больше не сможет испытать ни горя, ни страданья, ни гнева. На голову упало что-то мокрое и холодное. Он посмотрел вверх и увидел, что начался неуверенный, осторожный дождь. Капли увлажнили серые щеки Элизабет, блеснули в ее волосах. Джозефа неумолимо затягивал омут спокойствия.
– Не обижайся, Элизабет, – тихо проговорил он и прежде, чем слова прозвучали, оказался за непреодолимой стеной отчуждения. Он снял куртку, накрыл голову жены и ровным голосом произнес: – Оставалась единственная возможность проститься по-настоящему, но вот исчезла и она.
Болтливый дождь взбивал на поляне фонтанчики пыли. Пробираясь по открытому пространству и прячась в кустах, ручей что-то негромко бормотал. Окутанный глухим спокойствием, лишенный способности двигаться, Джозеф продолжал неподвижно сидеть возле тела жены. Наконец он поднялся, чтобы робко прикоснуться к камню и посмотреть на плоскую вершину. Дождь принес на поляну вибрацию жизни. Словно прислушиваясь, Джозеф поднял голову и нежно погладил камень.
– Теперь вас двое, и вы здесь. А я знаю, куда должен прийти.
Его лицо и борода намокли. Дождь капал за расстегнутый ворот рубашки. Джозеф наклонился, поднял Элизабет и положил на плечо ее безвольно свисающую голову, по тропинке вышел из рощи.
На востоке, прицепившись концами к холмам, тускло светилась радуга. Джозеф отвязал внезапно ставшую лишней лошадь, чтобы та шла следом. Переложив свой груз на одну руку, тяжело поднялся в седло и пристроил тело перед собой. Выглянуло солнце и заблестело в окнах фермы. Дождь прекратился; тучи снова ушли в океан. Джозеф подумал об итальянцах, во время отлива разбивающих о камни морских ежей, чтобы положить их на хлеб и съесть. А потом вдруг вспомнил фразу, которую Элизабет произнесла давным-давно: «Считается, что Гомер жил за девятьсот лет до Христа». Снова и снова Джозеф тихо повторял:
– До Христа, до Христа. Дорогая земля, дорогой Бог! Рама станет горевать. Ей этого не понять. Силы сходятся, сливаются в единое целое, набирают мощь. Скоро я тоже соединюсь со всеми. – Джозеф немного передвинул свою ношу, чтобы дать отдых руке. Он ясно понимал, как глубоко любит камень и как истово его ненавидит. Его веки опускались от изнеможения. – Да, Рама огорчится. Теперь ей придется участвовать в воспитании ребенка.
Томас вышел во двор, чтобы встретить брата. Хотел задать вопрос, но, увидев непроницаемое лицо, без единого слова подошел и поднял руки, чтобы принять тело. Джозеф устало спешился, поймал свободную лошадь и привязал к ограде загона. Томас стоял молча и держал мертвую Элизабет.
– Поскользнулась и упала, – объяснил Джозеф деревянным голосом. – Было совсем невысоко. Думаю, сломала шею. – Он вытянул руки, чтобы снова взять тело. – Пыталась залезть на камень в сосновой роще. Мох оторвался. Было невысоко. Трудно поверить. Сначала я думал, что это просто обморок. Принес воды и только тогда понял.
– Замолчи! – резко оборвал Томас, не отдавая тела. – Больше ничего не говори. Уходи, Джозеф. Я обо всем позабочусь. Садись верхом и уезжай. Отправляйся в Нуэстра-Сеньора и напейся.
Джозеф выслушал приказ и подчинился.
– Пройдусь вдоль реки. Нашел сегодня воду?
– Нет.
Томас повернулся и понес Элизабет к себе домой. Впервые в жизни он заплакал. Джозеф смотрел ему вслед, пока брат не поднялся на крыльцо, и почти бегом направился к пересохшей реке. Зашагал вверх по круглым гладким камням. Солнце садилось в расщелину Пуэрто-Суэло. Подарившие небольшой дождь тучи багровой стеной собрались на востоке, бросили на землю красные отсветы и окрасили голые деревья в лиловый цвет. Джозеф торопливо шагал вверх по реке. «Здесь была глубокая яма, – думал он. – Она не могла пересохнуть – слишком глубока». Он прошел почти милю и наконец нашел воду – мутную, коричневую, с дурным запахом. В свете сумерек увидел неестественно медленные движения гибких черных угрей. С двух сторон возле ямы возвышались отполированные круглые валуны, с которых в лучшие времена скатывались небольшие водопады. С третьей стороны образовалось нечто вроде песчаного пляжа, истоптанного и исчерченного следами животных: изящными стрелками оленей, широкими подушками пум, маленькими ладошками енотов и глубокими, грязными отпечатками копыт диких свиней. Джозеф забрался на вершину одного из обточенных водой валунов и сел, сжав руками колени. Он дрожал от холода, хотя сам этого не замечал. Посмотрев в темную воду, увидел весь прошедший день, но не как день, а как долгую эпоху. Вспомнил мелкие жесты Элизабет, которых, казалось, и не замечал. Услышал ее слова – с такой правдивой интонацией, с такими точными красками, ударениями и паузами, словно она только что их произнесла. В ушах звучала ее живая речь. «Это гроза, – подумал он. – Начало того, что я знал. Существует какой-то круговой процесс – неизбежный, быстрый и неизменный, как маховик». В голову забрела усталая мысль: если долго смотреть в воду, очистив сознание от всего лишнего, то можно понять ход таинственного процесса.
Из зарослей донеслось громкое хрюканье. Джозеф потерял мысль и посмотрел на пляж. К воде подошли пять худых диких свиней и один огромный кабан с угрожающе загнутыми клыками. Они осторожно попили, а потом с шумом залезли в воду, начали ловить угрей и поедать их, в то время как скользкие рыбы извивались и боролись за жизнь. Две свиньи поймали одного угря. Сердито ворча, разорвали пополам и принялись жевать добычу. Когда почти стемнело, животные вернулись на пляж, чтобы снова попить. Внезапно сверкнула желтая молния, и одна из свиней упала под ее пронзительным лучом. Послышался хруст костей и отчаянный визг, а потом молния выгнула спину: худая стремительная пума обернулась и отпрыгнула от грозного кабана. Глядя на погибшую подругу, кабан фыркнул, но тут же отвернулся и увел свой гарем обратно в кусты. Джозеф поднялся; пума посмотрела на него и несколько раз сердито стукнула хвостом.
– Если бы я мог тебя застрелить, – проговорил Джозеф, – это стало бы концом и новым началом. Но ружья нет, так что продолжай свою трапезу.
Он спустился с камня и ушел,
