Глава XV
Москва, угол Тверской улицы и Брюсова переулка, 1826 г.
Второй раз в жизни Александра Григорьевна Муравьева находилась в центре всеобщего внимания. Впервые это было почти три года назад, когда она выходила замуж. Это тоже был ее день – только ее, хотя жених Александры, Никита Муравьев, конечно, тоже играл в этом дне не менее важную роль, чем она. Но невеста видела, что все вокруг восхищаются только ею, завидуют и желают счастья ей, любуются ее пышным белоснежным платьем и скрывающей лицо фатой. Никиту же хоть и поздравляли, но как будто бы просто заодно с его красивой юной невестой.
Позже, через несколько дней после свадьбы, когда радость и восторги от этого события немного поутихли, Александра поняла, что это действительно был не просто самый счастливый день в ее жизни, а единственный день, когда она была наиболее важной персоной. И хотя она вовсе не стремилась быть центром внимания постоянно, эта мысль привела ее в легкую грусть. Все-таки жить с мыслью о том, что она больше уже никогда не станет единственным предметом восхищения всех окружающих людей, было как-то обидно…
Дальнейшие годы супружеской жизни убедили Муравьеву в том, что она была права. С тех пор она всегда оставалась в стороне, в тени, а на первом плане был Никита и его успехи, а потом – их дети. Александра не особо расстраивалась из-за этого, ее устраивало такое положение дел, она сама в первую очередь всегда думала о детях и о любимом Никите, а потом уже о себе, и все же та едва уловимая печаль не уходила и порой спускала счастливую молодую женщину с небес на землю. Муравьева всегда помнила о том, что день, когда она была главной участницей событий, остался позади.
И вот теперь Александра снова была виновницей званого вечера. Так же, как и три года назад, их с Никитой Муравьевым друзья и знакомые собрались в гостиной его родственников с одной-единственной целью – увидеть ее и пожелать ей удачи и счастья в ее новой жизни. На нее опять смотрели с восхищением – еще более сильным, чем в день свадьбы, она опять заставляла других восторженно хлопать глазами. Вот только теперь Муравьева отдала бы все на свете, чтобы ничего этого не было и чтобы она больше никогда не привлекала к себе ничье внимание!
Однако эта мечта была совершенно несбыточной, и Александра старалась отогнать от себя подобные мысли. Ей нельзя было сожалеть о прошлом, нельзя было думать о том, что все могло бы сложиться по-другому. Надо было держаться спокойно и не давать волю чувствам, чтобы никто из собравшихся в гостиной даже не заподозрил, насколько ей страшно и одиноко. Для них Александра должна была остаться такой, как они ее себе представляли, – смелой и решительной, добивающейся своей цели и подающей в этом пример другим женщинам.
– Вы ведь сможете писать нам с дороги, когда будете где-то останавливаться? – спрашивала ее сидящая рядом молоденькая девушка, одна из кузин Никиты.
– Разумеется, я постараюсь писать, как только представится случай, – обещала в ответ Муравьева. – Но, наверное, писать слишком часто у меня не получится. Не на каждой станции есть такая возможность…
Ее спрашивали о том, будет ли она писать, почти все, кто узнавал о ее намерении ехать вслед за ссыльными бунтовщиками в Сибирь. Александра неизменно отвечала, что обязательно будет писать и постарается делать это как можно чаще, а про себя содрогалась от страха. Она вообще не представляла себе, как именно ей придется добираться до места ссылки мужа и брата и где она будет останавливаться по дороге. А уж о том, сможет ли она где-нибудь писать письма, молодая дама не думала вовсе. Но сказать об этом тем, кто расспрашивал ее о дороге в Сибирь и давал ей разные советы, она не могла. Поведай она им правду, ее знакомые начали бы громко причитать и жалеть ее, а то и отговаривать ее от уже принятого решения – этого Муравьева вынести бы не смогла.
– Ехать, должно быть, очень долго придется, несколько лет… – испуганно заметила другая дальняя родственница Никиты Михайловича, подошедшая к Александре с другой стороны.
– Ну что ты, какие еще несколько лет, не больше года! – возразила Муравьева, хотя в том, сколько времени у нее займет дорога, она тоже не была полностью уверена. Может быть, ей действительно придется ехать гораздо дольше, чем она рассчитывала? А хватит ли ей в таком случае тех денег, что она берет с собой? Нет, думать обо всем этом было нельзя! Да и бессмысленно – все равно Муравьева уже ничего не могла изменить, все равно назавтра она должна была выехать из Москвы, и отменить это было уже невозможно.
«Да, повернуть назад уже нельзя!» – уже не в первый раз за этот вечер подумала Александра, но внезапно поняла, что до этого смысл этих слов не был ясен ей до конца. А теперь она вдруг полностью осознала, что пути обратно у нее уже нет и что, даже если бы она вдруг передумала и захотела остаться в Москве, ей уже не позволили бы это сделать. Ну а раз изменить все равно ничего было невозможно, терзаться из-за неизвестности, которая ждала ее в будущем, не было абсолютно никакого смысла.
Муравьева глубоко вздохнула и еще раз улыбнулась вертевшимся вокруг нее дамам – но теперь ее улыбка была спокойной и умиротворенной. Она больше не страдала из-за того, что ее жизнь вот-вот должна была навсегда измениться. Наоборот, ей вдруг захотелось провести этот последний званый вечер в своей жизни как можно веселее и интереснее, чтобы достойно попрощаться с прошлой жизнью. И чтобы потом, в Сибири, у нее была возможность с удовольствием вспоминать об этом вечере и рассказывать о нем Никите.
– Все-таки это страшно – вот так уезжать, навсегда… Александрина, мы все вами восхищаемся. Мы бы так не смогли, наверное… – шелестели вокруг нее нервные дрожащие голоса.
– Вы бы все это смогли, – спокойно и уверенно возразила им Муравьева. – Любая из вас, дорогие сестры, дорогие кузины, если бы, не дай бог, оказалась на моем месте, сделала бы для своего супруга то же самое, что делаю я.
– Ты смелая, это не каждому дано, – возразила ей одна из девушек, но Александра с улыбкой покачала головой:
– Нет тут ничего смелого и вообще ничего из ряда вон выходящего. Это только тебе так кажется.
Спорить с ней никто не стал, и хотя Муравьева догадывалась, что родственницы ей не поверили, на душе у нее стало еще легче. Она сказала правду, сказала то, что думала, а удалось ли близким услышать, что именно она говорила, было уже не так важно.
– Прошу к столу! Александрина, голубушка, идемте ужинать! Кузины, идемте скорее! – позвала всех пожилая дальняя родственница матери Никиты, выполнявшая в ее отсутствие обязанности хозяйки. Женщины встали с диванов и кресел и, шелестя длинными юбками, прошествовали к дверям. Александру пытались пропустить вперед, но она не спешила уходить из уютной маленькой гостиной и жестом велела своим легкомысленным родственницам не ждать ее:
