“Позвольте уверить вас, – говорит он в своем письме ко мне, – что не желание поддеть вас руководит мною, а глубокая обида за память людей, подобных Шахматову, которую вы нанесли, сами того, конечно, не желая”.
Так вот позвольте и мне уверить читателей, которых г. Гофман вводит в заблуждение, может быть, и впрямь, не имея намерения “поддеть” меня, а единственно в силу своей излишней обидчивости: “люди, подобные Шахматову”, приплетены г. Гофманом совсем ни к чему, я Шахматова и людей, подобных ему, почитаю не меньше его. Да не совсем разумны и прочие его обиды и соображения.
Он дивится, что я назвал орфографию, истинно “хамски” навязанную России большевиками, заборной. Но как же она не заборная, когда именно забор и в точном и в переносном смысле этого слова так долго служил ей?
Он говорит, что новая орфография явилась “результатом” ученых работ при Академии. Но как же она могла явиться “результатом”, когда работы эти не были закончены к началу революции?
Он указывает мне на то, что она была объявлена не большевиками, а Мануйловым. Но это тоже не имеет отношения к делу. Всегда очень сожалел и продолжаю сожалеть, что Мануйлов так поспешил в своем революционном усердии насчет вопроса, который был еще далеко не решен и остается спорным и доныне (даже и для больших ученых в этой области), но дело-то, повторяю, совсем в другом: в том, что все-таки именно “невежда и хам”, то есть большевик, приказал под страхом смертной казни употреблять только эту орфографию.
“Большие пузыри”
Получил “Звено” и прочел следующее:
– Д. Четвериков закончил новый большой роман “Заиграй овражки”. В ближайшие дни выходит его роман “Синяя говядина”, а сейчас он работает над новым романом “Любань”.
Я прочел это и тихо ахнул от зависти: ведь дает же Бог некоторым этакое счастье – сразу три новых романа человек написал и каких, вероятно, замечательных, судя по заглавиям, из которых одна “Синяя говядина” чего стоит! Но ахнул я и от стыда и горести: раз мне сообщают: “Четвериков закончил новый роман” – то ведь из этого несомненно следует, что я должен знать, что именно писал Четвериков раньше, а я, меж тем, об этом не имею даже малейшего понятия.
И еще я прочел:
– Н. Баршев печатает новую книгу рассказов “Большие пузыри”.
– М. Борисоглебский выпустил большой роман “Топь” и книгу рассказов “Осколок”.
– Л. Раковский выпустил новую книгу рассказов “Зеленая Америка”.
И, прочтя, уже и совсем пал духом: Баршев, Борисоглебский, Раковский – и ни об одном-то из них я доселе даже и краем уха не слыхивал! Да мало того: ведь это уже далеко не новая история – вот уже несколько лет подряд попадаю я в такое положение по четвергам и субботам каждой недели, читая парижские газеты и журналы. И думаю, что каждый согласится со мной, что положение это истинно дурацкое: Баршев написал новую книгу о больших пузырях, Баршев, очевидно, очень известный человек, раз мне сообщают о нем, а я только хлопаю глазами:
– Что за Баршев? Что за пузыри? И что именно этим пузырям предшествовало?
Дорогой читатель, шутки в сторону. Не пора ли прекратить это издевательство над нами? Зачем нас с вами дурачат? Ибо уверяю вас, что это форменное издевательство – чуть не каждый день врываться к человеку в дом с известием, что в Самаре родила Марья Ивановна, а в Вологде женился Петр Иванович, когда человек отроду не слыхивал ни об этой Марье Ивановне, ни об этом Петре Ивановиче и не придает и не может придавать ровно никакого значения всяческим слухам и вестям о них. Издевательство это еще и потому, что каждый раз тотчас же после сообщения о “Синей говядине” Четверикова и о “Больших пузырях” Баршева читаю я сообщение, что выпустил новую книгу Поль Валери, что найдены новые письма или стихи Гёте, Пушкина… Дорогой читатель, да стоит ли после этого стараться быть Пушкиным? Не проще ли, не спокойнее ли остаться автором “Синей говядины”, раз все равно пишут о тебе совершенно так же, как и о Пушкине?
Да, круто изменились времена! Когда я был молод, – а это было вовсе не так уж давно, – кому бы пришло в голову напечатать в газетах: “Лев Толстой закончил новый роман, а Бунин написал новое стихотворение” или поместить в одном номере журнала портрет Достоевского, а в другом – Федота Кузькина и даже без всякого пояснения, кто такой Кузькин? Восемнадцати лет я уже печатался в “Неделе” и в “Вестнике Европы”, а меж тем, придя в гости к харьковской писательнице Шабельской, чуть не умер от почтения к этой далеко не знаменитой старушке. А писательница Лидия Алексеевна Авилова рассказывала мне, что она, придя в первый раз в редакцию “Вестника Европы” к Михаилу Матвеевичу Стасюлевичу, так оробела, что совсем лишилась языка:
– Хочу сказать: Михаил Матвеевич, а выходит – Матвей Михалыч… Под конец так зарапортовалась, что брякнула: Матвей Стасюлевич, а попытавшись поправиться, брякнула еще лучше Стасюлей Михалыч…
И заметьте при этом, что Авилова была тогда уже не совсем новичок в литературе, печаталась во многих толстых журналах, хороша собой была чрезвычайно, одевалась чудесно, в заработке не нуждалась, происходила же из настоящего барского общества, где совсем не редкость умение владеть собой и самоуважение…
Да, а вот теперь ничем не смущаются. Да и что же им смущаться при таком внимании к ним газет и журналов?
Одного им не достает: внимания публики. Недавно один молодой поэт сказал мне:
– Да ведь, в сущности, теперь стихов никто не читает, нами, в сущности, никто не интересуется, нас, в сущности, никто не уважает…
И я ему ответил:
– Молодой друг мой, а кто же виноват в этом? Поэты и вообще пишущие делали за последние тридцать лет буквально все, что только возможно, чтобы отбить у публики всякое уважение и всякий (кроме скандального) интерес к себе. Не пеняйте же на публику. И тем более не пеняйте, что вы продолжаете делать то, что делали, при доброй помощи газет и журналов.
“Безграмотная ерунда”
Литература наша, писал два года тому назад покойный Арцыбашев, совершенно оторвалась от народа и живет сама по себе, своей собственной жизнью, варясь в собственном соку…
– Вся печать находится в руках средней интеллигенции, – правой или левой, это безразлично, – витающей в сферах своих вымыслов и партийных идеологий…
– Она ревниво и самоуверенно ограждает свое право говорить от лица народа и пренебрежительно отталкивает каждого, кто пытается подать свой голос снизу… Она кричит, ссорится, что-то провозглашает, делает какие-то выводы – и непременно просчитывается во всех своих расчетах…
Арцыбашев горячо и настойчиво утверждал, что интеллигенция никогда не слушала, не слушает да и не желает слушать подлинного голоса народа, – ни того, который передается “Достоевскими, обычно записываемыми в черносотенцы”, ни того, который выражается самим народом непосредственно, в форме его песен, частушек, поговорок, изречений, слишком, а за последнее время стал выражаться иногда даже и в письмах, присылаемых в редакции газет и гибнущих в редакционных корзинах, ибо редакторы относятся к ним, к этим каракулям, являющимся зачастую драгоценными человеческими документами, как “к безграмотной ерунде”.
Арцыбашев коснулся очень серьезного вопроса и все-таки не совсем прав. Его призыв как можно больше считаться с “Достоевскими” и с “безграмотной ерундой”, исходящей из уст самого народа, даже опасен. Ибо как это понимать – “Достоевские”? Это, очевидно, литература. А с литературой интеллигенция, увы, всегда очень и очень считалась, да и до сих пор считается, и в том-то и беда, что именно только через литературные очки больше всего смотрела она на русскую жизнь, на русский народ. С подлинными “Достоевскими” она, правда, мало считалась, настоящих, больших художников, которых, конечно, было и есть очень мало и которые не подделывались под ее вкусы, не угождали ее идеологиям, она мало принимала в расчет, “витая в своих вымыслах”. Но что до Златовратских, Муйжелей, а теперь Бабелей, Сейфуллиных, то тут дело, конечно, обстояло и обстоит совсем иначе, так что, по-моему, надо призывать к другому: будьте осторожны с этими несметными подделками под художество, с этой литературщиной!
