итальянские картины религиозных сюжетов, да в зимнем саду красовались привезенные из Италии фрагменты античных сооружений. Впрочем, «скромность» – понятие относительное, и уж тем более, когда речь идет о великокняжеском жилище. Интерьеры усовского дома украшали антикварные шкафы маркетри, персидские ковры, ампирный гарнитур, золоченая стенная этажерка, русский и европейский фарфор, венецианское стекло, каминные часы, бронза. Но Сергей Александрович приезжал сюда не только любоваться художественными ценностями и красотами природы: в Усове он сочетал отдых с работой больше, чем в Ильинском. Отсюда, вдохнув напоследок еще один глоток относительной свободы, генерал-губернатор вместе с семьей возвращался в Москву, где вновь погружался в пучину административных дел.
* * *
Дел было много. Должность генерал-губернатора считалась в России очень высокой, важной и ответственной, понимаясь в первую очередь как наместническая. На нее назначались лица, пользующиеся особым доверием императора, и в случае болезни или отлучки полномочия такого руководителя не передавались без разрешения монарха. Генерал-губернатор всегда имел право непосредственно обращаться к Государю, давал заключения при любой попытке изменения в системе управления подведомственного края и был блюстителем неприкосновенности верховных прав самодержавия, государственной пользы и точного исполнения законов.
Московское генерал-губернаторство всегда имело исключительное значение. Включавшее в себя десять губерний, оно представляло собой экономическое и транспортное ядро Империи, требовало повышенного внимания и особого контроля. А нахождение в нем самой Москвы поднимало статус здешнего наместника на несравненную высоту. Заметим в данной связи, что нередко встречающееся именование Сергея Александровича «генерал-губернатором Москвы» в принципе не верно. Слово «Московский» в названии его должности относилось не к городу, а ко всему генерал-губернаторству, административный центр которого находился в Москве. Еще более ошибочно говорить о Великом князе как о «градоначальнике» – это вообще другая должность.
Впрочем, хотя Первопрестольная управлялась непосредственно гражданским губернатором и местной городской думой, с появлением в ней Великого князя ситуация изменилась. По новому Городовому положению 1892 года вертикаль власти усиливалась на местах и генерал-губернатор получал функции прямого муниципального управления. Без его решений и координации теперь не делалось ничего. Но Сергей Александрович не только «утверждал» и «контролировал». Как настоящий хозяин он лично вникал в городские дела и, проявляя живой интерес ко всему происходящему в Москве, стремился поднять ее до уровня европейской столицы.
Невозможно найти в московской жизни такого вопроса, на который Великий князь не обратил бы внимания. Строительство, благоустройство, санитарная обстановка, водоснабжение, транспорт, электрификация, общественный порядок… Перемены к лучшему не заставили себя ждать. Причем столь разительные, что вызывали удивление. «Видел моего товарища Нарышкина, – писал состоящий при Великом князе полковник М. П. Степанов, – он был в Москве и очарован превращением Москвы в такой чистый и цивилизованный город. Он говорит, что много слышал о переменах там, но что виденное превзошло его ожидания: он исколесил всю Москву и везде нашел чистоту, порядок, благоустройство и чудные новые здания».
Однако прежде всего Сергей Александрович видел древнюю столицу истинным сердцем России, неустанно трудясь над превращением ее в образец, в неприступную твердыню всего русского и православного, в надежную опору власти и порядка, в центр науки и культуры. Он активно сотрудничал с духовенством, поддерживал инициативы ученых, помогал художникам и артистам. Большое внимание генерал-губернатор уделял вопросам просвещения, духовно-нравственного воспитания, борьбе с общественными пороками. Руководя Императорским Историческим музеем (ныне Государственный исторический музей), Великий князь содействовал улучшению его материального положения, пополнению коллекции и превращению в крупный научно-просветительский центр, где стали проводиться конгрессы, общественные съезды, художественные выставки и познавательные лекции. Возглавив Комитет по устройству Музея изящных искусств им. Александра III (ныне ГМИИ им. А. С. Пушкина), он будет стремиться превратить задуманное учреждение в собрание мирового уровня. Историческое же прошлое самой Москвы Сергею Александровичу было крайне дорого, и потому в поле его зрения всегда оставались вопросы о сохранении ее памятников, о реставрационных и археологических работах.
Огромное внимание уделялось социальным задачам. Они включали заботы о детских приютах, о бедных и престарелых, о семьях осужденных… С 1893 года, когда до Москвы докатилась эпидемия холеры, под попечением Великого князя находился район Хитрова рынка, или знаменитая «Хитровка» – грязные трущобы с ночлежками и с самой подозрительной публикой от криминальных элементов до опустившихся бродяг. В этом мрачном месте, куда рисковал заглянуть не всякий городовой, он побывает не единожды и будет регулярно выделять личные средства на содержание там дешевых столовых.
Так о существовании «московского дна» узнает Елизавета Федоровна. Узнает и о других насущных проблемах Первопрестольной, требующих срочного решения. Оставаться в стороне она, конечно, не сможет. Супруг возглавлял или патронировал множество общественных организаций, стремившихся помочь нуждающимся, и уже летом 1891 года в названии одного из них (Московского приюта для добровольно следующих в Сибирь семейств ссыльных) появляются слова «Сергиево-Елизаветинское». Через некоторое время оба они посетят это учреждение, осмотрев и саму тюрьму вместе с ее больницей. Перед Великой княгиней места заключения с их тяжелой реальностью представали впервые, Сергею Александровичу тюрьмы показывали еще в детстве, во время обучения, но и он был вынужден признаться: «Вчера были в тюремном приюте, который носит наши имена, и в самой тюрьме; обошли всех и все. Какое гнетущее впечатление производит звук кандалов!»
Важную часть в обязанностях генерал-губернатора составляли протокольные мероприятия, дополнявшиеся светскими обычаями и традициями. Следовало принимать представлявшихся людей, делать визиты, участвовать в праздниках. «Нас рвут на клочки буквально, – жаловался Сергей младшему брату, – то открывать какой-нибудь съезд, то посетить благотворительный базар, то праздновать 25-летие или 50-л. какой-нибудь школы, то быть на выставке кустарных изделий, то открытие школы ремесленно-художественной, то выставку старинных картин и вещей et ainsi de suite (и так далее. – фр.) и без конца! Признаюсь, это более чем утомительно, а впереди разные акты всевозможных училищ, благотворительный концерт и снова открытие какого-то съезда с неизбежными выставками – право, я ничего не преувеличиваю, все это нас ожидает. Дела же важные идут и занимают меня очень много».
Порой приходилось идти наперекор личным желаниям, настроениям или обстоятельствам – когда в начале 1893 года потребовалось ехать на большой бал по случаю избрания нового предводителя дворянства, в доме Великого князя продолжали соблюдать траур по Людвигу Гессенскому, и Елизавета Федоровна оставалась в черном. Тем не менее долг службы требовал от генерал-губернатора присутствия на празднике, что рассматривалось московской знатью еще и как знак уважения. Вопрос – придет или нет – заинтриговал собравшихся в Колонном зале Благородного собрания. Но вот объявили о прибытии Великокняжеской четы, все взоры устремились к дверям, и в следующий миг раздался одобрительный гул – Елизавета Федоровна появилась в белоснежном платье!
Рассказывая о том визите бабушке, Великая княгиня надеялась на понимание: «Все были так тронуты. Они не ожидали, что я приеду. Так как это было не развлечение, но простая вежливость… я уверена, что Вы тоже согласитесь,
