sapiens, – но
Homo sapiens все же были умнее. Так, анализ четырнадцати ископаемых черепов неандертальцев и
Homo sapiens, относящихся к периоду от 200 до 76 тысяч лет назад, показал, что объем мозга у неандертальцев был меньше: в среднем 1272 см3 для восьми неандертальских черепов и в среднем 1535 см3 для шести черепов
Homo sapiens. При этом в промежутке от 75 до 27 тысяч лет назад внутренний объем черепа у этих двух видов был практически одинаковым, составляя 1473 см3 в среднем
25. Но даже если считать, что все виды
Homo были примерно равны по уровню интеллекта, то выдающимися способностями к кооперации и социальному обучению обладали, судя по всему, только
Homo sapiens. Мэриэн предполагает, что все эти свойства соединились в человеке благодаря ключевым изменениям в способах поиска пищи.
Предшественники Homo sapiens, как считает Мэриэн, жили небольшими сообществами с низкой плотностью населения – примерно так, как живут сегодня шимпанзе. В какой-то момент одна из популяций, обитавшая, по мнению исследователя, где-то на южном побережье Африки, достигла таких успехов в охоте и собирательстве, что в ней появился переизбыток еды. Популяция начала расти и росла до тех пор, пока еды снова не стало слишком мало; возникла конкуренция за ресурсы, и соседние группы принялись воевать за доступ к лучшим территориям. Успех в этом противостоянии стал жизненной необходимостью. Некоторые группы объединялись в альянсы, давая начало большим сообществам вроде тех, что образуются и в сегодняшних популяциях охотников-собирателей. Кооперация между членами одной группы была настолько важна для победы в межгрупповых конфликтах, что в итоге легла в основу уникальной способности человека к взаимопомощи. Социальные отношения становились все многообразнее, способность к обучению все важнее, а культура все богаче.
Гипотеза Мэриэна о связи успеха Homo sapiens с культурой сегодня является общепризнанной. На эту связь указывают и археологические данные. Красители, орудия нового типа и разнообразные изделия символического значения (например, декоративные ракушки) использовались уже 100 тысяч лет назад. С этого момента культурное разнообразие быстро нарастало. Сценарий, предложенный Мэриэном, подчеркивает важность социальных изменений, а не только интеллекта, в эволюции Homo sapiens. Так, победа Homo sapiens в соперничестве с другими видами Homo объясняется, согласно этому сценарию, успехом в межгрупповых войнах. Мэриэн подчеркивает, что формирование Homo sapiens было не одномоментным событием, а долгим процессом. Это хорошо согласуется с идеей, что наш вид никогда не прекращал эволюционировать – как в культурном, так и в биологическом смысле. Связь между размером мозга и культурным прогрессом широко признается в палеонтологии, и гипотеза о том, что межгрупповая конкуренция и войны стимулировали развитие социальности, представляется в этом свете весьма правдоподобной.
Несмотря на все это, теория Мэриэна, как и вообще все теории о происхождении человека, не дает ответа на два важных вопроса, связанных с эволюцией Homo sapiens. Во-первых, ни одна из существующих теорий не объясняет, почему у Homo sapiens появились признаки синдрома самоодомашнивания. Сценарий Мэриэна подчеркивает важность кооперации, но игнорирует тот факт, что кооперация невозможна без пониженной склонности к реактивной агрессии. Блуменбах, Дарвин и другие мыслители прошлого наверняка сочли бы это непростительным упущением. Учитывая, насколько низкой эмоциональной реактивностью обладает человек (по сравнению с шимпанзе, бонобо и большинством других социальных животных), нельзя считать пониженную реактивную агрессию наших предков из среднего плейстоцена чем-то само собой разумеющимся. Очевидно, что пониженная реактивная агрессия сыграла не меньшую роль в формировании и эволюционном успехе человека, чем интеллект, кооперация и социальное обучение.
Миролюбивый характер следует считать фундаментом человечества. Не только потому, что это само по себе необычное явление, но и потому, что без него, судя по всему, невозможна ни кооперация, ни социальное обучение. Насколько важна терпимость в сообществах шимпанзе, стало ясно из исследования, проведенного специалистом по сравнительной психологии Алишей Мелис. В дикой природе шимпанзе кооперируются для патрулирования территорий и противостояния соседним группам, но в неволе они обычно не проявляют интереса к сотрудничеству. Мелис и ее команда хотели узнать, не связана ли эта незаинтересованность в кооперации с тем, что в неволе отношения между шимпанзе становятся слишком напряженными. Для этого они сначала анализировали терпимость в парах шимпанзе, оценивая их готовность делиться друг с другом едой, а потом тестировали уровень кооперации в тех же парах. Как и ожидалось, пары, охотно делившиеся друг с другом едой, лучше справлялись с задачей, где нужно было одновременно тянуть за веревку, чтобы получить лакомство26. То есть чем ниже была реактивность, тем выше способность к кооперации. Другое исследование, проведенное на пятнистых гиенах и посвященное агрессии, показало, что кооперация идет успешнее не только в более толерантных, но и в менее агрессивных парах. Такая же связь между толерантностью и кооперацией была продемонстрирована и для многих млекопитающих и птиц, включая макак, мармозеток, воронов и кеа (вид попугая)27.
Большинство таких исследований было посвящено внутривидовым различиям, но та же идея применима и к межвидовым сравнениям. Вместе с Брайаном Хейром, Алишей Мелис и другими коллегами я изучал кооперацию у живущих в неволе бонобо. Поскольку бонобо более терпимы и менее агрессивны друг к другу, чем шимпанзе, мы предположили, что они будут более охотно сотрудничать. Так и оказалось. С заданием, в котором две особи должны одновременно тянуть за веревку, бонобо справлялись лучше, чем шимпанзе28. Эту идею любопытным образом дополняют данные о макаках: виды, имеющие менее выраженную иерархию и обладающие повышенной толерантностью, лучше умеют сдерживать агрессию29. В целом идея, что эволюция кооперации основана на толерантности, поддерживается большим количеством данных. И мне кажется серьезным упущением, что ни одна из существующих гипотез об эволюции человека, в том числе и гипотеза Мэриэна, не пытается объяснить, как человек стал настолько неагрессивным.
Не задумывался Мэриэн и о том, почему у Homo sapiens произошли все те характерные анатомические изменения, по которым его распознают в палеонтологической летописи. Согласно палеонтологу Крису Стрингеру (и в соответствии с данными Хелен Лич), эти изменения включают: высокий череп, относительно округлый в профиль; небольшое, почти не выдающееся вперед лицо; небольшие надбровные дуги, не сливающиеся над переносицей; удлиненный ювенильный период; наличие подбородка, даже у детей; узкое туловище и таз30.
Наличие этих признаков объясняют двумя способами, и ни один из них не включает самоодомашнивания. Согласно первому объяснению, типичные для человека анатомические признаки появились потому, что у людей, которые лучше выживали и лучше размножались, эти признаки просто были – по чистой случайности. Например, в популяции, научившейся особенно эффективно добывать еду, почему-то были распространены необычайно округлые черепа. Когда такая популяция расселилась по всему миру,
