не допустит этого. «Было бы хорошо, — попросил Клемансо, — если вы посоветовали бы Реннеру держаться в стороне до тех пор, пока он или его делегация не прибудут в Париж для обсуждения мирного соглашения» 132. Полковник обещал помочь, но долгое время ничего не предпринимал. Когда же в конце марта Союзники решили отправить в Центральную Европу комиссию во главе с Яном Смэтсом, чтобы ознакомится на месте со сложившейся там ситуацией, Хауз включил в ее состав своего помощника Стефана Бонсала. У него было особое задание. Хауз поручил Бонсалу встретиться с австрийским канцлером Карлом Реннером и передать, что присоединение Австрии к Германии будет плохо воспринято в Париже.
Встреча эмиссара полковника Хауза и канцлера состоялась 4 апреля в Вене при весьма интересных обстоятельствах. Выслушав Бонсала, Реннер некоторое время сидел молча. Наконец он заговорил. «Очень жаль, что это послание дошло до меня так поздно, хотя, я надеюсь, что еще не все потеряно, — устало произнес канцлер. — Прямо перед вами у меня был германский посол Бото Ведель, и сейчас он, должно быть, телеграфирует своему правительству то, что услышал от меня. Я обещал ему, что мы присоединимся к Рейху» 133. Надо сказать, что сторонников аншлюса в растерзанной и брошенной всеми Австрии было даже больше, чем в Германии, и именно австрийцы выступили инициаторами этого проекта. Канцлер пробовал было торговаться, но Бонсал сразу же честно признался, что взамен отказа от присоединения к Германии американцам предложить ему нечего. Австрийцам лишь посоветовали дождаться создания Лиги Наций и поставить вопрос об аншлюсе там, что было абсолютно непроходным вариантом из-за отрицательного отношения Франции и Италии. Реннеру оставалось рассказать все кабинету и надеяться, что тот дезавуирует обещание своего главы. В Париже отказ Австрии от аншлюса восприняли с облегчением, но отблагодарить австрийцев каким-либо ответным шагом отказались. Австрию ждали жесткие условия мирного соглашения, что было для нее особенно обидно на фоне приобретений бывших сограждан из Чехословакии и Югославии. Неудивительно, что вопрос об аншлюсе снова возник накануне Второй мировой войны. И тогда уже никто не смог помешать присоединению Австрии к Германии.
Самих немцев с самого начала решено было на конференцию не приглашать. Подразумевалось, что Союзники подготовят условия мирного договора, основанные на положениях перемирия, а затем представят окончательный текст Германии. Но приступить к серьезному обсуждению мирных положений в Париже долго не получалось. Для Вильсона приоритетными были задачи, связанные с созданием Лиги Наций. Он спешил завершить эту работу до того времени, когда на Капитолийском холме появятся новые сенаторы и конгрессмены. Поэтому до середины февраля, когда уставные документы Лиги Наций были готовы и президент отбыл с ними на несколько недель домой, чтобы склонить на свою сторону американских законодателей, вопросы мирного договора с Германией и территориального переустройства Европы серьезно не обсуждались. Конечно, разные эксперты встречались и обменивались мнениями, но дальше этого дело не шло. Эти встречи, как вспоминал Г. Николсон, вносили не ясность, а «элемент запутанности» в работу конференции 134. Лишь во второй половине февраля, когда главной фигурой на конференции временно стал Артур Бальфур (Ллойд Джордж вернулся на период отсутствия Вильсона в Лондон, а Клемансо выздоравливал после ранения, полученного 19 февраля в результате покушения анархиста), в соответствующих комиссиях началось серьезное обсуждение вопросов мира и территориальных изменений 135.
Все это время немцы терпеливо ждали, когда им предложат для обсуждения статьи мирного договора. Могло даже показаться, что в прошедшие после подписания перемирия месяцы им было не до новых переговоров. В Германии продолжались революционные выступления, надо было решать вопросы продовольственного обеспечения населения (блокаду так никто и не отменил), приводить в порядок совершенно расстроенные войной финансы и думать о многих других жизненно важных проблемах. Берлин в первые месяцы после перемирия представлял собой странную картину. В сером и мрачном городе, почти без освещения, зрела революция, но он никак не мог ею разродиться. По городу передвигались вооруженные отряды солдат и моряков, гражданских лиц с красными повязками, в разных уголках периодически была слышна стрельба, но все это не мешало обывателям вести обычную мирную жизнь. Революционные моряки водили берлинцев в захваченный ими дворец бывшего кайзера и проводили для них своеобразные экскурсии. С продуктами было туго, но процветал черный рынок, где всегда можно было выменять на что-нибудь еду. Горожане отправлялись в «продуктовые походы» по деревням, где также добывали пропитание в обмен на разного рода товары или услуги. Все это очень хорошо описано в романах Э. Ремарка. Даже в самые напряженные дни революционных выступлений исправно работало метро, а берлинские кафе и рестораны были переполнены посетителями. Правда, официанты, к которым обращались теперь Herr Ober, приносили в основном суррогатные эрзац-продукты, но горожане, как и прежде, продолжали обмениваться новостями и читать регулярно выходившие центральные газеты за чашечкой желудевого или морковного кофе, неспешно потягивая скрученные из капустных листьев сигары.
Главное, в чем сходились немецкие обыватели, была убежденность в том, что их страна не проиграла войну. Прибывавших в столицу из Франции и Бельгии солдат обязательно проводили через Бранденбургские ворота на Парижскую площадь. Трудно сказать, был ли в этой церемонии какой-то особый умысел, но многие берлинцы испытывали от нее неосознанную гордость. Тем более что приветствовать возвращавшиеся войска приходили многие политики, включая Фридриха Эберта. «Армия никогда не была разбита на фронте, — говорил канцлер. — Она выстояла против всего мира» 136. Один молодой американский лейтенант, который в числе многих иностранных наблюдателей находился в те дни в Берлине, почти ежедневно наблюдал эту картину из окон гостиницы Adlon. «Тот прием, который оказывали дома возвращавшимся солдатам, — писал он, — вполне мог заставить их чувствовать себя победителями» 137. В том, что случилось с их армией, немецкие бюргеры винили, прежде всего, внутренних врагов, затеявших смуту. Армейские офицеры, бывшие и действующие, охотно развивали эту мысль. «Если бы не революция, — делился своими оценками полковник Клейвиц, — для нас не составило бы труда удержать фронт... Мы могли бы остановиться на линии реки Маас или даже не доходя до нее». По Клейвицу выходило, что война должна была закончиться «вничью» 138. Подобные утверждения находили в Германии благодатную почву. Немцам очень трудно было перестроиться с победных реляций на оказавшуюся горькой действительность. Массовому сознанию оказалось проще поверить в международный заговор и внутренних врагов.
Не менее важно было и то, что Германия не считала себя виновной ни в развязывании мировой войны, ни в нарушениях норм международного права, ни в жестокостях, допущенных
