— Девушек у него хватает… Только никогда в жизни не поверю, чтобы Сережка какую-то там девушку ставил важнее работы! Это что же за девушка такая должна.
Рита в ответ промолчала.
В ту ночь Сергей долго не мог заснуть. Странные предчувствия не давали покоя. Ворочался в постели, то и дело перебирая в памяти события последних двух дней. Вот ведь как бывает: еще совсем недавно он был одержим этой идеей, почти целый месяц, пока гостил у приятеля, бродил по питерским конторам в поисках подходящей вакансии. Надеялся, что у него есть шанс… Теперь этот шанс на самом деле появился. Правда, работу предлагали не в Питере — городе, где Сергей всегда мечтал жить, — а в Москве. Работу серьезную, интересную высокооплачиваемую. Казалось бы, что его здесь держит? Заурядная контора почти на самой окраине города, древний «Пентиум — второй», вечно зависающий, консервативное и постоянно недовольное чем-то начальство? Конечно же, дело не в этом. Дело в том, что за последние три дня его жизнь изменилась настолько, что теперь уже мысли о карьере отодвинулись на самый дальний план.
Несколько раз ой хотел позвонить Светлане — рука сама тянулась к трубке и замирала в воздухе, через несколько секунд, совершая обратную траекторию. В самом деле, что он ей скажет? Девушке, с которой знаком всего лишь три дня, которую даже не целовал ни разу? Что у него появился отличный шанс устроить свою жизнь, и поэтому она должна начинать собирать чемоданы? Потому что без нее он поехать не сможет. Потому что без нее не сможет жить…
Это странное смущение, которое он испытывал в ее присутствии, невозможно было ничем объяснить. Кажется, даже в пятнадцать лет, назначая первое в жизни свидание, Сергей чувствовал себя гораздо увереннее, чем теперь. Постоянные мысли о том, что Светлана снова куда-то исчезнет, не давали покоя. Он жил теперь от встречи до встречи. Еще не наступило утро понедельника, а он уже думал о вечере. Они снова договорились встретиться на Набережной, возле первого причала. Не насту* пившда, а еще только предстоящий день заранее казался невероятно длинным.
Поэтому предложение отца его обрадовало и смутило одновременно. Извечный конфликт разума и чувств не давал покоя, И самым сложном в ситуации было, пожалуй, именно то, что он никак не мог прогнозировать ее исход. Не было никакой уверенности в стабильности еще только начинающихся отношений. Не было понятно, чувствует ли она, Светлана, то же самое, что чувствует Сергей.
Иногда — в те моменты, когда они смеялись вместе, когда в глазах ее полыхали искры радости, и радость эта была у них одна на двоих, — ему казалось, что счастье достижимо. Что стоит только протянуть руку, прикоснуться к ее волосам, поймать губами дыхание — и она непременно откликнется, вздрогнет от этого прикосновения, и в широко распахнутых ее глазах он найдет ответы на все вопросы, которые так мучают его. Порой он сам иронизировал над собственной нерешительностью, над робостью своей, которая никогда не была ему свойственна. И все же он догадывался, что причина этой нерешительности не в изменившемся его характере. Причина была в ней. В Светлане, в этой девушке, которая не была похожа ни на одну из тех, что он встречал прежде, из тех, с которыми он чувствовал себя спокойно. Может быть, в том, что ни одну из прежних своих знакомых он не боялся потерять так сильно, как боялся потерять ее. Ощущение зыбкости, хрупкости этих отношений сводило его с ума. И тем мучительнее оно было оттого, что Сергей чувствовал — от него ничего не зависит. Все будет так, как решит она…
И вот теперь совсем некстати эта новость. Еще несколько дней назад он обрадовался бы безумно этому предложению. Он бы расцеловал отца и сказал, что он мировой папашка, если сумел откопать для сына такую возможность. А теперь — только тяжесть, новый груз на душе, и без того уставшей. В самом деле, разве сможет он теперь уехать и оставить здесь эту девушку, без которой просто не представляет себе теперь ни дня, ни часа, ни минуты своей жизни?
Он представил себе шум отъезжающего поезда, мелькание телеграфных столбов за окном, редкие станции, отличающиеся друг от друга только лишь названием. И снова ощутил неотвратимый кошмар, который преследовал его с тех пор, как умерла Кнопка. Потому что стук колес и Кнопкину смерть сознание связало накрепко. Воедино.
Наверное, еще очень долго этот страх суеверный будет его преследовать — до тех пор, пока он наконец поймет, что Кнопка умерла совсем не потому, что он уехал тогда в Питер.
Но чувство вины, притаившееся в самых потайных уголках души, внезапно стало разрастаться с новой силой. Все отчетливее слышался в ушах шум Поезда, все более настойчивой становилась мысль: если бы он не уехал, если бы был в тот момент рядом с Кнопкой, ничего бы не случилось. Она умерла потому, что его не было рядом… И страшный образ девушки в черном платке, чье лицо и тело было таким же черным, как и платок на голове, снова вставал перед глазами. Как будто наяву он все это видел…
«Эй, Кнопка, — привычно позвал он ее на помощь, чтобы заслонила собой, вытеснила из памяти своими рыжими кудряшками и глазами зелеными ту, другую, заживо сожженную, — Вот ведь как бывает…»
Вот ведь как бывает. Оставил без присмотра всего-то намесяц. Вернулся — а ее и нет уже. Появилась, свалившись с неба, и исчезла таким же образом, только в обратном направлении. Почти год они были знакомы. И в течение этого года ни на минуту не покидало Сергея ощущение, что знакомы они целую жизнь. И даже целую жизнь, а какой-то гораздо больший ее промежуток, существующий в каком-то ином, не подвластном человеческому сознанию измерении…
И теперь ни дня не проходило, чтобы он не думал Кнопке. Чтобы не вспоминал ее ресницы рыжие, глаза зеленые, сказки-небылицы… Ведь сколько она успела рассказать ему этих сказок за год знакомства! Причем никогда нельзя было сказать наверняка, врет Кнопка или говорит чистую правду. Потому что правда и ложь в ее рассказах почти всегда были перемешаны. Так больше нравилось. Так мир казался более совершенным. Она сама однажды ему в этом призналась, когда он внезапно уличил ее во лжи. В какой-то невинно абсолютно детской лжи. Кнопка тогда, ничуть не смутившись, ответила:
— Я же не из корысти. Знаешь, просто мир иногда кажется слишком уж черно-белым. Жалко мне его становится, такой он бесцветный, несчастный. Вот поэтому…
На самом деле врала Кнопка отнюдь не из корысти. Она и вправду просто приукрашивала мир в те моменты, когда он отчаянно в этом нуждался. К примеру, начинала иногда вспоминать о том, как играл с ней отец, как высоко подбрасывал ее вверх. Как катались они с ним на чертовом колесе, как он дарил ей игрушки. Сергей только потом, позже, осознал, что все эти истории — придуманные, потому что не могла Кнопка ничего такого помнить о своем отце. Когда отец от них ушел, ей всего-то два года было. Если хотя бы четыре — еще можно было бы поверить, и то вряд ли.
