Расстроенная Вероника сидела, прикусив губу, размышляя над тем, что делать дальше; поймав взгляд Елисеева, вдруг показала ему язык. Мужчина засмеялся и сказал:
– Между прочим, я тоже снимаю квартиру, на Пятницкой.
– Сочувствую.
– Да нет, это я вам сочувствую, могу поделиться, – и добавил, – поздно уже.
– Сколько у вас комнат? – спросила Вероника.
– Две.
– Уж не думаете ли вы, что я откажусь?
– Я надеюсь, что вы согласитесь, – затаив дыхание, сказал Елисеев.
– Я вам нравлюсь, – констатировала Вероника.
Елисеев кивнул.
– Я вам нравлюсь, – вздохнула Вероника, – и меня это пугает.
Кокетство.
Елисеев улыбнулся.
– Да, хорошего в этом мало.
Вероника удивленно взглянула на него, но поняла. Ирония. Улыбнулась. Деваться все равно некуда, не ехать же на ночь, глядя во Владимир, к родителям. Надо рискнуть. Елисеев был высоким, несколько грузным мужчиной с печатью интеллекта на лице. Чувствовалось, что следит за собой, – хорошо одет, французский парфюм, и квартира оказалась, что надо, одна комната смотрела окнами на Москва реку, где маленький пароходик тащил огромную баржу, груженую песком или гравием, в темноте было не разглядеть, а другая выходила на церковь, чей купол сверкал золотом в лучах прожектора.
– Выбирайте любую, – опережая ее вопрос, сказал Елисеев.
Принялась вслух размышлять:
– Пожалуй, с видом на реку; так как, церковь будет вызывать у меня угрызения совести, или взывать к моей совести, что в принципе одно и тоже. Потому что, как ни старайся – мой образ жизни нельзя назвать праведным: взять хотя бы то, с какой легкостью я приняла предложение разделить с вами кров; молодая девушка будет спать в одной квартире с едва знакомым мужчиной, кто после этого поверит в то, что между ними ничего не было. Или, что еще хуже – не приведи Господи, вдруг он маньяк, Царица Пресвятая Богородица, – Вероника перекрестилась, – нет уж, лучше вид на реку, текущая вода уносит мысли, от которых, честно говоря, хорошего мало, одно самоедство. Знаете такую народность – самоеды, так я из них.
Елисеев, внимательно выслушав этот монолог, коротко сказал:
– Может быть, легкий ужин с сухим, красным, домашним, французским вином «Божоле»?
Он знал толк в обращении с молодыми девушками.
– Может, – согласилась Вероника, – только ужин лучше потяжелее, в последний раз я ела за час до того, как села вчера к вам в машину. – У вас во Франции свой виноградник?
– Нет, просто оно так называется.
– Жаль. Можно я приму душ, – попросила Вероника?
Через сорок минут, когда она вышла из ванной, в комнате с видом на Москва-реку, стоял журнальный столик, на котором возвышалась бутылка «Божоле», вторая, поменьше, «Хеннесси» и много маленьких тарелочек, с сыром – с зеленым с плесенью, ветчиной, гусиным паштетом, маслинами, с красной икрой и вазочка с орехами кешью.
– Прошу.
– Спасибо.
Налил ей вина, себе коньяку. Выпили.
– А вы, что пьете.
– «Хеннесси», коньяк, тоже французский.
– Можно и мне попробовать?
– Конечно можно.
Где вы видели человека, который отказался бы от коньяка. Молодым девушкам вообще не стоит пить, а уж мешать вино с коньяком вовсе недопустимо.
Но Елисеев совершенно точно знал, что спешка, к хорошему не приводит: три его предыдущих брака были заключены с женщинами, с которыми он переспал в первый же день знакомства, и то, что он в данный момент холост, лучшее свидетельство того, какими они оказались; поэтому Елисеев, имея все условия и возможность овладеть ей в этот вечер, не стал этого делать. Он хотел, чтобы девушка осталась с ним, если не навсегда, то надолго. Когда утром Вероника, морщась от головной боли, открыла глаза, рядом с диваном, на котором она спала, заботливо укутанная пледом, на пододвинутом журнальном столике стоял стакан воды, а рядом на блюдечке две таблетки шипучего аспирина. Через несколько минут в комнате появился хозяин в коричневом махровом длиннющем халате, несколько смахивающий на медведя, держа в руках поднос с дымящимся кофейником, две крошечные чашки, блюдечко с тонко нарезанными ломтиками лимона, посыпанные сахаром, и две рюмки, наполненные коричневой жидкостью. Подождал, пока девушка допила пузырящуюся воду, и перевела дыхание, сказал:
– Доброе утро.
– Если оно доброе, то я значит, в жизни ничего не понимаю, – страдальчески сказала Вероника, – а это, что в рюмках?
– Коньяк.
– Только под расстрелом.
– Надо.
– Нет.
Елисеев улыбнулся, вышел из комнаты и через минуту вернулся, держа в руках черный пистолет. У Вероники округлились глаза, она поспешно взяла рюмку, зажмурилась и выпила коньяк.
– Лимончиком закусите, – предложил Елисеев.
– Конечно, – быстро согласилась Вероника, – обожаю лимоны, особенно с утра пораньше. А вы все так буквально воспринимаете?!
– Ну, вы пошутили, и я пошутил.
– Тогда можно убрать это.
– Легко.
Сунул пистолет в карман.
– Массаж стоп не желаете? – спросил Елисеев.
– Никакого массажа, – наотрез отказалась Вероника, – все эти массажи плохо кончаются.
– Ну, как знаете.
Через месяц, когда они проснулись в одной постели, Елисеев с грустью сказал:
– Я старше тебя почти в два раза.
Вероника ответила, ласково проведя ладонью по его лицу:
– Не знаю, что меня больше возбуждает, этот факт или твой черный пистолет. А массаж стоп будет?
Воспоминание так больно кольнуло его, что Елисеев извлек из потайного места «Вальтер», подержал на весу его холодную тяжесть, а затем сунул в карман. Вылез из машины, открыл багажник, достал оттуда складную саперную лопату и стал откапывать увязшие в снегу колеса.
На заснеженный лес легла ночь, темная вверху и более светлая внизу у белого покрова. В свете фар было видно, как сыпется мелкая и сухая крупа. Елисеев копал с такой яростью, что вскоре все четыре колеса были освобождены. Вытер пот со лба, бросил лопату в багажник, сел за руль, включил пониженную передачу и поехал дальше. Через несколько сот метров машина вновь увязла; Елисеев выговорил длинное замысловатое ругательство и полез в багажник за лопатой.
– … Как же у тебя все ловко, получается, – сказал Марат, не отводя напряженного взгляда от двух, направленных на него стволов, готовых в любое мгновение извергнуть смерть.
Это было завораживающее зрелище.
Костин ухмыльнулся.
– Когда же ты успел разрядить мое ружье? – спросил Марат. Он старался вовлечь Костина в разговор. Хотя еще и не понимал, какую цель при этом он преследует. Их разделял круглый стол овальной формы, достаточно большой, чтобы свести его шансы к нулю.
– Видишь, какая хитрая штука жизнь, – продолжая ухмыляться, философски заметил Костин, – только, что ты в меня целился, а теперь я в тебя.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
